Думается, в подобных случаях — а ныне их немало — слишком большим упрощением, если не прямой неправдой, было бы говорить о «гордыне», о «самопревозношении» сомневающихся и вопрошающих. Речь скорее идет о смиренном приятии собственной ответственности за то великое, зачастую горькое знание, которое было даровано людям в XX в. и которое требует от всех нас новой меры этической серьезности в наших отношениях к жизни и миру. К счастью для читателей «Внутреннего Царства», владыка Каллист не пытается уйти от мучительных проблем, возникающих на этой почве. Напротив, словно бережный проводник, он приглашает нас следовать за ним и в их постановке, и, главное — в их решении, озаренном духовным горением такой интенсивности, что в нем плавится любое сомнение, сгорает боль исколотой недоверием души. Решусь заметить, что сам способ сопряжения откровенной истины христианства и непреложностей, трудно добываемых нами здесь и теперь, в нашем земном бытии, епископом Каллистом избран в духе лучших образцов православной традиции — через совестное вникание в самую суть дела, безоглядное умножение искренности, сердечного смысла и тепла; искренности, только и делающей различимыми для нашего зрения яркие искры света в глубине христианских веков — у Иоанна Лествичника и Исаака Сирина, Серафима Саровского и старца Силуана и многих других подвижников, святых, мыслителей, чьи слова и поступки словно бы вспыхивают на страницах «Внутреннего Царства» нам в назидание и поддержку. И вот — стоит лишь немного напрячься — мы уже с ними в едином соборе, в общем молении за всех, в предстоянии любящему Логосу, для Которого ни одна живая душа не останется чужой и чуждой…
… Тихо, внятно, с реальным знанием дела продолжает владыка Каллист свои уроки, и незримые контуры Царства, которое внутри нас, постепенно проясняются для читателя, открывая путь радостный и таинственный, путь, который самому автору приоткрылся со случайного посещения лондонского храма св. Филиппа летним днем теперь уже далекого 1952 г. Так мирянин вступает в Церковь, и Церковь вступает в современный мир, и вновь — словно бы нечаянно, исподволь — воссоздается казавшееся уже немыслимым единение бытия и любви. Покаяние и молитва, удивление и молчание, смерть и воскресение, подвижническое свидетельство о Христе, любовь к людям, животным и растениям, надежда на спасение всех — все, о чем ведет для нас речь православный мыслитель из Оксфорда, слагается в его освещении в целостный образ Царства. Обо всем этом хотелось бы размышлять и дальше, задавать неизбежные вопросы, в чем–то не соглашаться со сказанным. Однако именно из уважения к кардинальной значимости рассматриваемого предмета, не думаю, что этим уместно было бы заниматься здесь, в послесловии к этой замечательной книге. Уроки преподаны. Помолчим. Вникнем.
И все–таки разговор с владыкой Каллистом, как мало с кем еще, хотелось бы продолжить. Разговор доверительный, сосредоточенный, лучше всего — где–нибудь в церкви, у намоленной иконы, в теплом сиянии свечей… Труды о. Каллиста настраивают на такое желание.