Чертыхаясь, Роджерс в одних трусах и повязке из простыни на ноге появился в дверях и проскользнул, прихрамывая, бочком в двери, судя по всему, торопясь в уборную. Крышка от какой-то кастрюли все еще крутилась, звеня по полу с характерным звуком, а мы с Ториниусом смотрели друг на друга ошарашенно.
— И точно, «папино несчастье»! — Воскликнул я глухим со сна голосом, падая обратно на кровать. — Что будем делать с этим ходячим недоразумением?
— А что с ним делать? Останется здесь, пока нога не заживет, или дед не приедет. — Тори лег на подушку, заложив руки за голову и мельком взглянул на меня.
Посмотрел на его припухшие губы, и щеки покраснели. Сглотнув, не отвел взгляд, опускаясь ниже, на шею, выступающий кадык, курчавые волоски на груди и такого же цвета волосы подмышками, и желание накатило с неодолимой силой. Родной запах ватрушки дразнил рецепторы и изо всех сил толкал в объятия мужа.
Снова сглотнул, и Тори приподнял голову:
— Тошнит? — участливо спросил, разглядывая мои алеющие щеки.
Я свел глаза в одну точку и прислушался к себе.
— Нет. Хуже.
Четко очерченные влажные губы, розовый язык, мелькнувший на мгновение, мускулистые руки, закинутые за голову, действовали на меня как афродизиак.
«Деррржаться нету больше сил», — пророкотал Василий механическим голосом Птицы Говорун из мультфильма.
Я протянул руку и погладил Тори по щеке, мелкие уколы от небольшой щетины добавляли приятных мурашек, поднимающихся от пальцев по кисти вверх. Тори замер, закаменев лицом, сжал зубы, боясь спугнуть первую ласку. Медленный тягучий вдох, и грудь его поднялась вверх.
Лёжа гладить было неудобно — рука выворачивалась. Я привстал на локте и провел кончиком указательного пальца по кромке верхней губы. Тори лежал, глядя в потолок, но потом не выдержал и скосил глаза, с любопытством разглядывая мое сонное лицо. И неожиданно схватил палец ртом, крепко прихватив губами. Мягкий язык влажно прошелся, лаская, по подушечке, и Тори прикрыл глаза, расслабляясь и посасывая палец.
Это смотрелось так эротично — натянутые на палец, как на член, губы, расслабленное, томное лицо, что я решил сдаться.
«Наконец-то», — недовольно протянул Васятка.
Сладкий поцелуй, даже лучше, чем я мечтал со дня приезда Тори, прервался внезапно выдохом мужа:
— Роджерс… что-то его давно нет.
«Хоть бы в туалет не провалился», — подхватил Васятка.
И тут за окном раздался треск и громкий грохот. Я отшатнулся, Тори соскочил с постели и ломанулся раненым лосем к двери.
Я упал на постель и решил не бегать, потому что от испуга подкатила тошнота.
Пока я пытался успокоиться и медленно продышаться, чувствуя, что паника и желудок успокаиваются, на пороге появились Тори и Роджерс, живы-здоровы и без коричневых оттенков.
Тори улыбался, а великовозрастный балбес виновато зыркал на меня, укрытого одеялом.
— Извините, Милош, я за ветку дерева зацепился, и она… отломалась, придавив меня. — Свежие царапины на руках и животе подтверждали его слова.
За завтраком, который организовал Тори, Роджерс наворачивал яичницу с гренками, заедая салатом из овощей, как оголодавший бульдозер.
Его история оказалась смешной, как и сам он, с плохо промытыми от масла волосами, зализанной кверху челкой, сосульками висевших волос.
«Вылитый Снейп в молодости», — крякнул в восхищении Васятка.
«Снейп таким придурком не был», — возразил я суслу.
«Папино несчастье» из Таёжного, оказывается, потащился в тайгу за цветком, который растет только в определенном месте, потому что хотел завоевать интерес одного омеги.
«О! А потом принеси ему черевички, черта в кармане и приведи двенадцать месяцев. И рыбку золотую», — насмехался Вася.
— Милош, простите, — не поднимая глаз, стесняясь, спросил Роджерс. — Я знаю, что вы шаман, не могли бы вы помочь мне приворожить омегу?
Тори поперхнулся чаем, (он с утра не завтракал обычно, минимум – бутерброды, и то последнее время при мне ел с опаской, опасаясь повторения бунта организма на наш с Бубочкой выбор продуктов).
Еще тогда, сразу после проведения «обряда» по снятию порчи, когда после Виччерри в комнату зашел о-папа Тори и нам так и не удалось закончить начатые ласки, я собрал всех на кухне. Чужие уже ушли, и я объяснил всем присутствующим, что не шаман, мальчик просто попался впечатлительный, и проникся до такой степени, что сам поверил. Привел их в комнату и показал атрибуты: наполовину оплавившиеся смешные дедовские свечи со снеговиками, собачками и елочками, «шар оракула» с искусственным снегом и фигуркой снеговика, кружку, из которой пил воду. Затем доступно объяснил, что обряд был проведен в шутку, а Виччерри настолько верил мне, что излечился самовнушением. Да и дед подтвердил, что в волке нашли его пули, и что его смерть тоже не моя заслуга. А уж про выдумки сельчан родители Тори и сами знали не по наслышке, прожив рядом с ними какое-то время в молодости. Поэтому муж был в курсе моего отношения к «шаманству», и мне казалось, что я смог переубедить его.
— И зачем тебе привораживать омегу? — Нахмурился я. Честно говоря, это уже стало переходить все границы и тяготить меня.
— Видите ли, Милош, — Роджерс поправил сползающую с плеча футболку Тори, которая ему была великовата, — Лесли не воспринимает меня, как альфу. Как друга, как товарища по проделкам, но своим мужем он меня не видит. Как-то он обмолвился, что если бы ему принесли цветок ориниса, — он кивнул головой на поникший белой головой цветок, стоящий в стакане с водой, — то он поверил бы в чувства альфы. Потому что достать такой цветок очень трудно, и цветет он только в конце весны в наших краях, когда сходит снег, в труднодоступных местах.
Роджерс крутил в руках вилку, волнуясь и сбиваясь, пока неосторожно не ткнул ею себе в лоб, почти рядом с глазом. Он тут же положил вилку на стол и схватил в руки чашку с чаем, возя ею по столу. Альфа был все еще бледным от потери крови, но на щеках выступал румянец.
— Так ты думаешь, что даже цветок не поможет? Хочешь перестраховаться, чтобы я дунул-плюнул, и у вас образовалась крепкая семья? — хмыкнул я.
Альфа поник головой.
— Я не вижу своей жизни без Лесли. Он любит пить кофе без сахара, вишню и черешню, но черешню даже больше. Не любит срезанные цветы. Читает запоем книги про космических пришельцев, боится высоты и плавает, как рыбка. Он мечтает выучиться на дизайнера и создать свою линию одежды для омег. Завести щенка и назвать его Буч.
Роджерс поднял на меня взгляд несчастного влюбленного, и у меня защемило сердце.
«Баранкин, будь человеком!» — Василий скривился, собираясь заплакать и шмыгнул черным мокрым носиком. — «Помоги балбесу, а?»
«И как ты себе это представляешь?» — Возмущенно воззрился я на суслика. — «Дунуть-плюнуть-обмануть? Ну ты-то знаешь, что я не шаман, Вась?!»
«А ты подскажи как ему правильно поступать. Тыжпсихолог вон какой — и Зизи помог, и Люси, и вообще…»
Я тяжко вздохнул и отобрал у парня чашку, пока он не обжег себе руки.
— Хорошо, что здесь лампочек нет.
— А, нет-нет… я лампочку в рот брать не буду…
«Какой сознательный», — не успел сказать Василий, как тот продолжил:
— Я в детстве засовывал ее в рот, ездили к врачу, чтобы вынимать. Два раза. — он грустно улыбнулся. — Вы не думайте, что я все время такой несчастливый. Я рядом с Лесли становлюсь таким счастливым, что обо всем забываю…
— А почему два раза? — Спросил Тори, уложив руки на столешницу и с усмешкой разглядывая то альфу, то меня.
— Ну, когда врач достал лампочку у меня изо рта, в кабинет зашел второй и поинтересовался, с чем я в этот раз к ним приехал. А врач и сказал — лампочку в рот засунул, умник. Второй и говорит, ну как так-то? А вот так — сказал я и показал…
Мы с Тори не удержались и сдавленно фыркнули в унисон.
— Роджерс, а как тебя папа от себя отпустил в такой опасный поход за цветком?