— А он не знает, я ему сказал, что поеду в город, там у друга заночую. Так что он меня не ждет. — Смутился альфа и даже кончики ушей у него покраснели, просвечивая сквозь сосульки темных волос. — Так что, Милош? Вы мне поможете? — Он с надеждой посмотрел на меня.
— Помогу. Но тебе придется самому хорошенечко над собой поработать. — Я встал, набрал несколько травок из дедовых запасов в подписанных баночках, заварил их в маленьком темном чайничке, добавив только те, что знал. — Вот это средство снимет с тебя твою криворукость. А для того, чтобы изменить свою жизнь, ты должен пойти в армию и отслужить там… — я посмотрел на Тори. — Сколько у вас в армии служат?
— Год.
-… отслужить год. Тогда у тебя с омегой и наладится. Не с этим, так с другим.
«Таааасяяя! Какой же ты молодечик! Армия и не из таких делала мужчин! Верное решение, Тасюнчик!» — Василий от души аплодировал, с восторгом глядя на меня.
— А я не могу! Мне не надо других омег! Мне только Лесли нужен.
— Чего это ты не можешь служить? — Удивился я.
— Папа не пустит. Да и за год Лесли может найти себе кого-то и… — тяжелый вздох перешел во всхлип, но Роджерс сдержался.
— Ну так и живи тогда всю жизнь с папой. Он тебя и замуж не пустит. А если Лесли найдет себе кого-то, пока ты служишь, то это намного лучше, чем если ты выйдешь за него замуж, а он найдет другого и свинтит с ним в дальние дали после замужества. Не находишь?
Тори помалкивал в тряпочку, только иногда заинтересованно поглядывал на меня из-под ресниц.
— Тебе самому не надоело жить с папой? Неужели ты не хочешь что-то изменить в своей жизни?
— Хочу. Очень хочу. Но папа расстроится… — пригорюнился Родджерс. — А по-другому никак нельзя?
— Знаешь, Роджерс, один чувак как-то сказал: «Как мотивировать себя что-то делать? — Да никак, оставайтесь в жопе.»
Альфа покраснел и засопел носом. А Тори крякнул и встал из-за стола, начав мыть сковородку.
Потом, вечером, в постели, перед тем, как рассказать Бубочке сказку, Тори спросил меня:
— Не боишься угробить парня, отправляя его в армию? Ты же омега, у тебя должен быть какой-то родительский инстинкт, особенно к таким «несчастьям», как это, за стеной?
— Во-первых, у меня должны быть мозги. А инстинкт как раз и подсказывает мне, что рядом с папой он так и загнется, никем не став. Странно. Неужели ты думаешь иначе? Вроде такой крупной компанией владеешь, должен в людях разбираться? — Я лежал в кровати с приспущенными до лобка пижамными штанами, а муж гладил выступающий небольшой живот и с любопытством смотрел на мои губы и мимику.
— Вот потому и спрашиваю, что думаешь слишком по-альфьи. Именно так, как посоветовал бы ему я. Это-то и странно, да, Бубочка? — Обратился он к животу, целуя его мягкими губами возле пупка.
Весь день мы делали вид, что утром ничего не было. Но магнетизм так или иначе сталкивал нас и дыхание менялось, учащалось, взгляды замирали, наливаясь предчувствием желания, казалось, разлитого в воздухе.
— Бубочка хочет не этого. — Штаны возле резинки приподнялись палаткой, красноречиво намекая.
— А чего хочет Милош?
Попа предвкушающе сжалась, увлажняясь, живот покрылся мурашками, мелко подрагивая.
«Да скажи ты уже, Тася! Скажи ему!» — Васяткин голос дрожал.
Но такие простые слова никак не могли продраться сквозь горло. Потому что мысли о прежнем липучем Милоше не давали мне поступать так же, как он. Я — не он. Не слизняк.
— Мира во всем мире. Позагорать на солнце возле моря… Мармелад, зефир, известку пожевать… — мямлил я, незаметно ёрзая попой по простыни. — «И чтобы ты не воспринимал меня придатком к Бубочке…» — подумал, но не сказал.
— Трусишка, — улыбнулся Тори. — Новый Милош никогда меня не обманывал. Неужели сейчас будешь врать?
— Т…тебя, Тори. Тебя, — выдавил я пересохшими губами и закрыл глаза, чувствуя, как щекам стало жарко.
Тори впился в мои губы, пытаясь сдерживать себя, но я не позволил ему сдерживаться. Вцепился в плечи, прижал к себе, впитывая жар его тела, тая под сильными руками, крепко держащими меня. Мне было все равно, что за стеной находится этот мальчик… Все равно, что я не собирался поддаваться на чары Тори. Все равно, что он подумает обо мне. Мне был жизненно необходим этот человек, его улыбка, его надежное плечо и… и упирающаяся мне в бедро часть этого человека.
Голову повело, запах ванили вплывал в меня, впитывался порами, возносил на небо, к звездам, в ушах звенело…
Звон перекрыла тихая ругань, доносившаяся из соседней комнаты.
— Ториниус, помогите, пожалуйста, — послышался мне голос Роджерса. — Я застрял в разбитом окне. А мне в туалет хочется…
Тори рыкнул так, что у меня чуть кровь в венах не свернулась, оторвался от меня, натянул штаны на голое тело, попытался поправить вылезавший из штанов орган, но после нескольких неудачных попыток плюнул и пошел в соседнюю комнату.
— Удачно висишь, Роджерс! Я как раз одно дело не закончил! — грозно сказал муж.
— Я… Я не хотел вас беспокоить… — всхлипнул альфа.
А меня разобрал смех.
====== 27. ======
— Нахрена ты полез в окно, идиот? Ты что, не видел, что оно маленькое? — Тори старался не кричать, но слышно было хорошо.
Меня терзал нервный смех, вся эта ситуация с Роджерсом, накопленная неудовлетворенность и такой идиотский облом грозили перейти в истерику.
— Я не хотел вас отвлекать… мешать…, а в туалет очень хотелось… ну и я думал прошмыгнуть через окно…
— Благодетель херов! Мозгов, как у курицы! Не порезался, идиота кусок? — Рублеными фразами зло бросал муж.
— Нееет, я застрял, а окно уже потом разбиииилось, об стеееену, — начал завывать невезучий альфа.
— Ну тогда повиси чуток. — Тори решительно вышел из комнаты, прихватив фонарь, на улице уже было темно.
Через три минуты вернулся обратно, держа в руке что-то длинное и темное, без света ничего не было видно, а свечу зажигать я не стал.
Громкий ор Роджерса испугал меня, я дернулся и чуть не свалился на пол. Ухватив фонарь, подтянув штаны, я аккуратно вошел в комнату и в прыгающем пятне света увидел, как Тори охаживает крапивой голые ягодицы Роджерса.
— Думай головой! Думай головой, придурок! Думай башкой своей вначале, а потом делай! — после каждого удара приговаривал Тори.
— ААААААА! — орал Роджерс, дергаясь в окне, поджимая покрасневшую задницу.
Я подошел к Тори и ухватил его за руку с крапивой, со стеблей которой сыпалась земля. Муж замер и тяжело задышал. Я отпустил руку и обнял со спины, скрестив руки на его достоинстве. Прижавшись щекой к широкой спине, перемежая слова поцелуями, потерся своим стояком между крепких и круглых половинок, четко очерченных мягкими штанами:
— Тори! Он уже все понял! Хватит… — дыхание сбивалось, горячая кожа под моими губами покрывалась мурашками, а мой стояк набирал силу, туманя мозги. — Лучше помоги ему выбраться.
Я нехотя оторвался, держась одной рукой за восставшую и звеневшую от напряжения «совесть», нашел в нашей комнате бутылку с маслом, которым вчера поливали голову этому придурку.
Естественно, когда я вернулся, альфа все еще висел головой в окне, но штаны уже были на месте. Тори пробовал достать его насухую, но я-то знал, что не смажешь — не поедешь.
Полив тонкой струйкой на бока этого несчастья маслом, отошел в сторону и Тори помог вывинтиться незадачливому альфе с криками и стонами, оберегая раненую ногу, из бойницы окна. Едва приняв вертикальное положение, пацан тут же рванул на улицу.
— Полей мне, пожалуйста, Милош.
Тонкая струйка воды в свете того же фонарика зажурчала над ведром. Вкусный запах мыла, темнота, дуновения ветра из разбитого окна соседней комнаты, доносящие запах ватрушки, плещущийся муж, навевали романтическую обстановку, но надо было подумать об окне — выбитое стекло значило, что все втроем мы завтра проснемся с обложенным горлом и заложенными носами. Даже вчетвером, если учитывать Бубочку.
Тори, знамо дело, отправил меня спать, предварительно укутав в два одеяла и поцеловав, и я провалился в сон под мерную возню и перестук молотка.