Кстати, приобретение заинтересованно дернулось.
Вот хреновый из меня исследователь. Не смог дойти до конца, как собирался. Потому что Тори шепотом начал считать:
— Четырррежды оди-ин — четыре-е-е, четырежды два-а-а — во-о-осемь…
Пришлось забраться на него сверху и закрыть ему рот поцелуем. Но он продолжал говорить, вернее смешно шевелить губами даже в то время, когда я его целовал, ёрзая, и я не выдержал и сдался. Наделся, как бабочка на шпильку, без ансамбля, сам бля. Тори, наверное, внутри был каменным, потому что даже рук не оторвал от кровати, только мышцы вздулись, выпуклыми венами пробиваясь через загорелую кожу. Да кубики на мгновение прорисовались на поджатом животе.
— Четырррежды семь — двадцать восемь, — выдохнул он, тяжело дыша, стараясь сдержаться и не подбросить меня бедрами.
Хилое тело Милоша продержалось в скачке недолго. Руки, стоящие по бокам от головы Тори от напряжения ослабели, ноги тоже не выдерживали напора и желаемого ритма. Я выдохся на “пятью пять — тридцать пять”, и упал, тяжело дыша, на грудь мужа.
И был тут же перевернут на спину одним слитным движением-кувырком. Только голова успела мотнуться, и я вжат разгоряченным лосём в неширокую кровать, даже не разъединившись.
Хищное выражение лица раззадоренного мужа ни на секунду не испугало меня. Наоборот, с облегчением выдохнул, что сейчас он возьмет в свои руки процесс, и все пойдет как надо. И он взял.
— Одна нога там, другая здесь, — Тори похлопал ладонями по своим плечам и обхватил широкой рукой то, что было еще не задействовано, но жаждало присоединиться к общей вакханалии чувств.
И это было то, что надо, тот угол, тот ракурс, нужный темп. Сдерживаться не было никакой возможности, да Тори и не позволил.
— Давай, Милли, давай, — шептал он, увеличивая натиск, одной рукой наглаживая благодарно отзывающийся член, а другой придерживая меня за бедро, чтобы я не бился головой о спинку кровати. — Скажи, как тебе нравится!
— А я думал… что аристократы… — слова давались с трудом, но мне очень хотелось оттянуть такую близкую развязку, — и в рот берут вилочкой…
Тори громко захохотал и уткнулся мне в грудь мокрым лбом, прерываясь. Я, пользуясь моментом, потянулся носом к его волосам, глубоко вдыхая ставший родным запах мужа, и запустил туда руки, ласковыми движениями поглаживая голову. Тори замер и заурчал, как большой кот, поводя гладко выбритой щекой по груди, задевая возбужденные соски.
— Ты, конечно, не совершенство, но шедевр еще тот! — выдохнул он. — Как берут аристократы, я покажу тебе позже.
Он развернул меня на бок, и мягко толкнулся внутрь, сжимая обе ноги согнутыми в коленях, укладываясь сбоку, пропуская руку снизу подо мной, чтобы покрепче прижимать к себе, входя поглубже. Тори целовал меня в шею, прикусывая за плечи, дразнил головку члена большим пальцем, размазывая смазку, и насаживал, толкался, прижимаясь горячим телом.
— Так нравится, Милли? — шептал в затылок он, и меня выгибало в его крепких руках, обсыпая мурашками шею. — Не молчи, милый. Скажи что-нибудь, — хрипло просил меня.
А я не мог, не мог ничего сказать, только тоненько, музыкально постанывал и дрожал всем телом, когда Тори выходил из меня, проезжаясь по простате.
Оргазм накрыл меня ожидаемо и очень быстро. Тори не отнял руки, продолжая гладить и двигаться во мне, ловя кайф от судорожно сжимающейся задницы, и кончил на пару толчков позднее. Отдышавшись, он поднес руку, которой гладил мой член, к лицу и лизнул пальцы.
— Фууууу! — скривился я, все еще не в силах отдышаться от непривычно долгой физической нагрузки. Приятной, но выматывающей.
— А ты вкусный, Милли, и пахнешь топлёным молочком. И на вкус тоже, — по голосу чувствовалось, что Тори улыбается.
— Зачем ты это сказал? Я же теперь молоко в рот взять не смогу, бээээ, — скривился я, попытавшись свернуться в калачик.
Но муж не пустил. Прижал к себе, погладил по животу, расслабляя.
— Бояка маленький. Скоро папой станешь, а туда же, — шептал мне на ухо он.
В его руках, как в коконе, было тепло и надежно. Гроза казалась не такой уж и страшной. И другие страхи на время спрятались. Вот так я когда-то и мечтал — про крепкую семью, про любовь, про надежное плечо. Только все вывернулось наизнанку. То, что я назначил отцом Бубочки Тори, еще не доказывало, что так и есть. Имею ли я право влюблять в себя его, чтобы потом он возненавидел еще больше, разочаровавшись во мне?
«Таисий Валерьевич!» — высунул нос из норки Василий. — «Ты эту философию брось. Сейчас все равно ничего не изменить. Поступай по обстоятельствам.»
«Вась, а как ты думаешь, Тори догадывается, как он действует на меня?»
«Чай не слепой и не дурак. Может, и догадывается.» — Вася привычно почесал за ушком. — «Но ведет себя он совершенно по-другому, если ты можешь что-то замечать.»
«Надолго ли?»
«А куда тебе торопиться? Все, что есть — твое. Вот и используй, пока дают. Наслаждайся.»
Подвывание из-за стены меня не удивило. Роджерс и так долго продержался.
— Ну что там еще? — спросил я, когда Тори вернулся из комнаты лютика-ебанутика, согнувшись и ухватившись за живот.
— У него член в бутылке застрял, — выдохнул муж и сполз по стеночке на пол.
— Вот ведь гибискус таёжный! Папа его фрезия! — психанул я, не разделяя смеха мужа. — И что теперь делать?
— Снимать штаны и бегать, — загоготал в голос Тори, не в силах сдержаться.
====== 29. ======
Я обнимал тонкий ствол крепкого, стройного дерева, начавшего выпускать зеленые листочки, двумя руками, крепко прижимаясь к шершавой коре и плакал. Молча, но так искренне, так истово, как будто наступил конец света. Ярко светило солнце, воздух после дождя был напоен запахом леса, а я молча рыдал.
Василий успокаивал, как мог:
«Ну подумаешь, ляпнул. Ну ты же не обращал никогда внимания на дураков, чего сейчас-то?»
Освобожденный от бутылки с помощью льда, вазелина и какой-то матери, — слава высшим, он дотумкал подрочить бутылкой с широким горлом и не вогнал туда узел, — Роджерс за завтраком не поднимал глаза от стола, но не долго. Тори, кстати, так и не пустил меня в ту комнату, откуда доносились поскуливания альфы и смех мужа.
Когда я подложил себе третью порцию рыбы, тушеной с овощами, Роджерс очнулся:
— Ого! И как это в тебя влезает?
Я поморгал глазами и отшутился:
— Подкармливаю… Бабочек в животе, тараканов в голове, заек на душе.
А осадочек-то остался. Я и правда начал отъедаться, и это уже сказывалось на фигуре. Вот потолстею и перестану нравиться Тори, а ведь у нас все только-только начало налаживаться. Опять же — дед скоро должен приехать, и муж, конечно же, как любой деловой человек, выберет работу. Целую неделю без него Альдис командует парадом, и Тори, безусловно, переживает за дело всей его жизни, просто не показывает это мне.
— Ты готовишь свой шаманский ингредиент? — Тори неслышно подобрался ко мне и обнял со спины.
Я отвернул лицо в другую сторону, чтобы он не видел меня зареванным.
— И для чего сгодятся политые слезами беременного омеги выросшие яблочки?
Я шмыгнул носом, вытер его рукавом рубашки и через силу улыбнулся:
— Молодильное яблоко. Съест его старичок — и помолодеет.
— Тогда тебе надо было стать под дерево справа, яблонька там. А ты поливаешь слезками дуб. Вряд ли желуди станут молодильными, скорее — очистительными, — Тори улыбался и потихоньку целовал мой затылок. — Кисленького хочешь?
Я покивал головой, сразу же расслабляясь в его руках.
— Айда со мной. — он потянул меня за руку, выводя на тропинку. После вчерашнего дождя земля была мокрая и роса на траве пачкала брюки и обувь. Он довел меня до большой муравьиной кучки, сорвал несколько длинных травинок и засунул в муравейник. — Пробовал когда-нибудь?
Тори обнял меня со спины, скрестив руки под грудью и кончиками пальцев поглаживал живот. Птички пели, живность стрекотала, ласковый муж рядом, после очистительных слез, и меня развезло на свежем воздухе, как от стакана водки.