— Обоссанную муравьями траву? Неа. Брезговал. — Я улыбался, провоцируя мужа, и даже не видя его лица, знал, что он тоже улыбается.
Тори нагнулся, вынул травинки и, причмокивая, сказал:
— Ммм! А мне сладкая досталась. С кислинкой. Хочешь?
Я отрицательно покачал головой, наслаждаясь каждой секундой, потому что она могла быть последней. Уедем, и кто знает, когда выплывет правда про Войто, про ребенка, про наши с ним встречи...
— Ториниус, не многие знают, что у муравьев-геев попка не кислая, а сладкая.
Мы так редко вот так, просто, расслабленно общались, что наслаждение было просто написано у меня на лице.
— А твои губы? Они такие же сладкие, как я запомнил? — Тори развернул меня к себе и мы уставились друг на друга — счастливые, довольные, расслабленные, и замерли, чтобы запомнить этот момент, как фотографию, на долгую память. Потом Тори поднял меня, подхватывая под задницу, а я обхватил его ногами и руками, и начал целовать мужа в нос, скулу, висок, уголок губ, а он прикрыл глаза и пошире расставил ноги, блаженствуя, так же, как и я.
Мы так целовались, что я улетел в космос, не осознавая, где нахожусь. Теплые, мягкие губы мужа пахли кофе и ванилью, и я таял в его крепких, теплых руках. В голове билась только одна мысль: «Люблю. Люблю. Люблю.»
Мне хотелось, чтобы это мгновение не кончалось, чтобы мир замер навсегда. Казалось, лучше этого уже ничего не будет.
Оторвавшись от нежного поцелуя, я все-таки решился и сказал:
— Тори, сегодня приедет дед, мы с ним условились встретиться через неделю.
Я все еще висел на муже, и его серые глаза, подсвеченные ярким весенним солнцем, с близкого расстояния казались более насыщенного цвета, с большим вкраплением карих точек.
Он хмыкнул:
— Так и знал, что дед перестрахуется. Он в своем репертуаре.
— Уедешь? — Я затаил дыхание, и понял это, только когда кислорода не хватило, а Тори ответил.
— И упустить эти волшебные дни наедине с тобой? Ни за что!
Меня окатило счастьем, негой, радостью, и я с такой любовью посмотрел на него, нежно улыбаясь, что он прижал меня одной рукой к себе поближе и настойчиво, крепко поцеловал в распухшие губы.
Дед отходил незадачливого Роджерса хворостиной. Оказывается, его папа поставил на уши всех вокруг, и того искали и в городе, и в тайге. Пропаже еще и дома достанется, но мы были счастливы избавиться от такого гостя.
— Дед, приедь за нами через три дня, — попросил Тори, крепко обнимая успокоившегося Аши и похлопывая его по спине. Ашиус вскинул кустистые брови, коротко глянув на меня, и усмехнулся, увидев, как я зарделся и опустил глаза.
Потом похлопал по плечу внука и сел в машину, перед этим отдав корзину со свежими фруктами.
Хотел бы я, чтобы меня так любили, как Тори.
Роджерс подошел попрощаться, потирая зад от хворостины.
— Милош, все, что вы говорили, я запомнил. Я постараюсь изменить свою жизнь, потому что хочу такого же счастья, как у вас с Ториниусом. Я надеюсь, вы никому не расскажете, что здесь случилось? И дайте напоследок еще один ценный совет. — Он смотрел на нас с мужем, держащихся за руки, с завистью.
— Роджерс, никогда не кушайте попки от огурцов.
Лицо парня вытянулось, глаза забегали по моему лицу, ища подвох:
— Почему?
— Потому что любая жопа начинается с малого! — Сказал я с серьезной миной, но все испортили Тори с Ашиусом, их гогот еще долго звучал, даже когда машина отъехала.
— Милош, как я мог не разглядеть в тебе все это раньше? — Тори улыбался и рассматривал меня, склонив голову, держа за предплечья на расстоянии вытянутой руки. В его лице было что-то такое, чего я раньше не видел. Любопытство, нежность, удивление, восхищение. Эмоции сменяли одна другую, и я щелкал своим внутренним фотоаппаратом, запоминая этого человека в моменты счастья, удивления, нежности.
— Что? Что именно, Тори? — выдохнул я. — Глаза? Руки? Губы? — Я легко улыбался, подначивая его. Желая слушать и слушать его голос, смотреть в его блестящие глаза, ловить ответную реакцию.
— И это тоже. Но твой характер, твой юмор, твою жизненную позицию? — Тори удивленно покачал головой, досадуя на свою невнимательность.
— Я стал совершенно другим рядом с тобой, Тори, это ты меня сподвиг так измениться. — Я ласково погладил его по стоявшей дыбом прядке волос, неправильно высохшей на подушке после бани.
— И ты все еще ничего не помнишь? — Тори нахмурился, когда я отрицательно покачал головой. — Совсем-совсем ни капельки?
— Ни капельки. И не жалею об этом. Именно поэтому я смог стать таким сейчас.
Это были самые счастливые три дня в моих жизнях — той и этой. Я постараюсь навсегда запомнить такого Тори: счастливого, разнеженного, выпачканного в муке, когда мы готовили блины. С рожками из мокрых волос после умывания, которые я накрутил ему. С рисунком смешной рожицы из варенья на животе, когда я слизывал его с тела мужа. Таинственного и загадочного Тори, когда он в последний день подвел меня к тому дубку, который я орошал слезами, и показал одну волшебную штучку – в маленьком углублении дерева была вставлена плотная бумажка, на которой было написано:
М
+
Т
=
Л
Бумажка была закрыта куском стекла и зашпаклевана по краю варом и мхом.
— Через несколько лет, когда Бубочка подрастет, мы привезем его сюда и покажем ему это место, где его папы были счастливы. — Тори держал меня за руку и улыбался, глядя, как я ошарашенно часто моргаю глазами, чтобы не заплакать. — Дерево будет обрастать вокруг стекла и наша тайна будет здесь скрыта от всех. Только мы будем видеть и знать это место.
Телефон Тори здесь не ловил, но зарядки хватило на несколько фотографий. Когда он нарисовал на моем животе точку, точку, улыбку и сказал: — Замри! На фотке я был томный, с разметавшимися после секса волосами и улыбкой на животе. Рисунок был выведен нашей смешанной спермой, и меня это нисколько не коробило. Наш секс был частым, спонтанным, желанным, волшебным и крышесносным каждый раз. Кстати, да, аристократы в рот берут без вилочки. И даже мизинчик не оттопыривают. Я специально приподнимал голову и смотрел, как Тори сосал. О, он умел все. Он умел так сосать мои пальцы, что у меня почти начиналась течка. Он мог ласкать и доводить меня до экстаза даже без проникновения. Он мог просто посмотреть на меня своим коронным взглядом, приподнимая бровь, и вся кровь бросалась вниз, тут же вызывая дикое желание.
Он и меня научил сосать, лизать и доставлять ему удовольствие такое же, как он доставлял мне. Предварительно я заклеивал суслу рот скотчем и закрывал его в норке, привалив камнем, и на третий день, последний день безграничного счастья, я решился и попробовал мужа на вкус, взяв в рот капельку. Ну-у-у, нормальный вкус. Не сгущенка, но проглотить можно. Наверное. Потом.
Секс в килте. Секс в гольфиках. На столе. В саду. В баньке. Стоя. Сидя. Вот только на голове не пробовали — Бубочка же.
А когда я уговорил надеть костюм Тори — м-м-м… Я думал, обкончаюсь без секса. Костюм был ему маловат, и пиджак распахивался на груди, делая его еще более сексуальным, хотя казалось, что дальше уже некуда. А килт на длинных волосатых ногах, держащийся только на косточках — это было умри_все_живое!
Тори кормил меня смолой с дерева, вязнущей на зубах, и я все-таки попробовал травинку из муравейника. Мне досталась кислая.
Я кормил Тори блинчиками и фруктами, сидя у него на коленях, и каждый прием пищи заканчивался одинаково — сексом. Но он был разным: быстрым, нежным, долгим, страстным, коротким и яростным.
Я запретил себе прокрастинировать и не думал ни о чем. Только купался во внимании и ласке мужа.
А потом приехал дед и отвез нас к себе.
Мы с Тори последний раз посмотрели на место, где были безмерно счастливы, и я с тоской понял, что счастливые дни закончились. В машине Тори не мог понять моего изменившегося настроения и бодро выспрашивал Аши о делах, о здоровье отца и папы, как продвигается возведение вышки. Он все-таки настоял на своем, и всему поселку провели связь. Теперь там можно было пользоваться телефонами и интернетом.