— Зови меня, как раньше, МАри.
— Извините, Мари, я не помню ничего, что было раньше, до… — я резко вздохнул и посмотрел в иллюминатор. — Но я изменился и хочу, чтобы семья объединилась.
— Значит ты не планируешь лишать нас внука?
«Чей только это будет внук…» — пискнул сусел.
«Закопай стюардессу, Вася. До самых родов я априори считаю Бубочку сыном Ториниуса. Точка.»
— Ну, что вы… Конечно же, нет. Я всей душой за полную семью. Дети должны расти в любви.
Мари несмело улыбнулся и тихо сказал:
— Когда я был беременный Тори, мне было плохо с первого до последнего дня. Тошнота, рвота, есть не мог, постоянно по больницам лежал. Роды были тяжелые… Тяжело нам дался наш мальчик. Я так рад, что ты кушаешь хорошо. Может, тебе чего-то хочется особенного?
— На море хочу, погреться у солнышка. Известку погрызть. В общем-то ничего особенного.
Мне было так странно видеть этого человека с царской осанкой и взглядом самодержца таким простым, таким участливым… Но я был очень рад нашему сближению.
Мари кинул быстрый взгляд на мой живот и неловко отвел глаза.
— Хотите потрогать? — Внезапно решился я и расстегнул брюки, задирая рубашку.
Свекр быстро-быстро заморгал глазами, но сдержался. Растер руки, согревая, и аккуратно приложил правую ниже пупка.
— Тверденький, — прошептал он с восторгом. — Ой! А это не вредно? — Зачастил вдруг испуганно. — Может матка в тонусе? Как ты себя чувствуешь?
Мне было так приятно, что этот чужой в общем-то человек так заботится о нас, что я расслабился и улыбнулся, положив свою руку поверх его.
— Нет, Бубочке хорошо! Он послушный мальчик. Только по утрам тошнит чуть-чуть, и все.
Мари охнул и прижал левую руку ко рту.
— Бубочка?! — слезы потекли по его лицу быстрыми ручейками.
— Что случилось? Мари, вам плохо? — Я растерянно смотрел на этого прекрасного мужчину и не знал, что делать.
Он взял себя в руки, вытер слезы, продышался. Все-таки аристократизм не пропьешь. Умение держать себя в руках отработано было им в совершенстве.
— Моя вторая беременность была, когда Тори было три года. Он называл братика у меня в животе «Буба», и когда я потерял его… врачи еле спасли меня.
«Все, Тася. Он твой. Со всеми потрохами. Навсегда.» — Васятка растроганно качал головой. — «И делай с ним что хошь. Хошь — веревки вей. Хошь — против Тори используй.»
Мари показал мне детскую фотографию Тори, на которой толстощекий карапуз с черными кудрявыми волосами серьезно смотрел в камеру огромными глазищами. Я невольно улыбнулся:
— Он с детства был серьезным и красавчиком.
Весь полет о-папа ненавязчиво опекал меня. Увидев гримасу усталости на моем лице, тут же вызвал стюарда, обложил подушками, подоткнул плед, откинул спинку сиденья и уложил отдыхать.
Потом, после моего пробуждения, поил соками, кормил рыбой, ласково поглаживал по руке и быстрым, летящим шагом уходил проведать своего Севи, чтобы тот вовремя принял лекарства.
Тори только поглядывал на нас, но не приближался.
В очередное свое пробуждение я видел, как Мари что-то выговаривал сыну, а тот сидел, как напрудивший на ковер щенок — виноватый и растерянный.
— Решено, немного отдохнем дома, а потом едем с тобой и Севи на море. Тебе и правда надо хорошенько отдохнуть. — Мари поставил себе цель и теперь был активен и счастлив. Мы уже перешли с ним на «ты», и я видел, что папа Тори очень заботливый и ласковый. И когда хочет чего-то добиться, не остановится ни перед чем.
— Тори будет занят, его ждать не будем. Сможешь обойтись немножко без его присутствия? — Мари погладил меня по волосам и улыбнулся.
«Ты попал, Таисий Валерьевич! Опекой тебя задавят теперь со всех сторон. Особенно, если споются с Йентой.»
— Придется, — я притворно вздохнул. — Тори! — Пользуясь моментом, я позвал мужа. Уж при таком бронебойном орудии, как его папа, он ничего не сможет мне сказать.
Тори захлопнул ноутбук и подошел ко мне, приобняв папу.
— Вот кого ты должен обнимать, поросенок, — притворно возмутился Мари, но всем было понятно, что ему приятно, когда огромный лось, в которого вырос тот щекастый малыш, нежно ласкается.
— Что ты хотел, Милош? — Тори делал вид, что у нас все в порядке, но никакой любовью тут не пахло.
— Сбрось мне, пожалуйста, те фотографии, которые мы сделали на заимке. — Я еще вчера хотел попросить его об этом, и вот теперь решил, что при папе он мне не откажет.
— Я тоже хочу посмотреть на ваши счастливые лица. Тори, покажи, сынок. — Мари заинтересованно ждал.
— Прости, Милош, но я их случайно удалил. — Тори говорил извиняясь, но это была игра для папы. Мне ясно давали понять, что все кончено.
У меня опустились плечи, и я побледнел. Силы вдруг покинули меня и я осел в кресле, отворачиваясь к иллюминатору.
— Тори, боже, какой же ты неловкий! Милош, зайка, не расстраивайся. Тори приедет и восстановит все фотографии. И перешлет тебе. Я прослежу за этим. Есть такая программа, я знаю. Ну, пожалуйста, улыбнись. Все не так плохо. А что там были за фотографии?
Я, все еще глядя на солнечные зеленые поля за окном, ровным голосом сказал:
— Мы пекли блины, Тори испачкался в муке и я сфотографировал его таким счастливым… И с рожками после купания. И с рожицей на животе из варенья…
— Ну-ну, не переживай, пожалуйста. Теперь я сам очень хочу на это посмотреть и не слезу с него, пока он мне не покажет эти фото. Он так редко отдыхает, а уж бывает счастливым еще реже, поэтому мне крайне нужны эти фотографии для семейного альбома.
Я улыбнулся, поняв, что со свекром могу свернуть горы, и весь оставшийся полет мы проболтали с ним про мои планы, про книгу, про то, что я могу обращаться в любом случае, даже если убил человека и кого-то надо прикопать.
Дома Тори первым делом завел меня в комнату и стоя высказал то, что не мог сказать при родителях:
— Надеюсь, ты понимаешь, что родителям знать правду не стоит? У них не то здоровье, чтобы вынести такие новости.
— Да, Тори. Понимаю.
— Отлично. Тогда должен понимать и то, что если ты как-то захочешь обидеть их или навредить, то я этого так не оставлю. — Тори говорил ровно, учитывая мое положение, но холодно и отстраненно.
— Я не собираюсь вредить твоим родителям. Ты должен был за время общения со мной это понять, как никто другой, — тихо сказал я.
— То, что ты переманил папу на свою сторону, говорит о многом, Милош. Кажется, один мальчик лизал попки муравьев не из-за того, что он любил кислое, а просто хотел высокой должности в муравейнике?
— Так же толсто, как и мой пенис, — разозлися я.
— Ну вот, другое дело. Ожил. А то строишь из себя умирающего лебедя.
«Цыц, Таисий. Лучше помолчи. Злость всегда была плохим советчиком», — встрял Василий.
И я заткнулся, вняв совету.
====== 31. ======
— Мистер Лайонеш!
Миловидный невысокий беременный блондин в балахоне несмело тронул меня за рукав. Что-то в его облике было знакомым. Я хотел было прикрыться водителем и прошмыгнуть мимо, но скорбное выражение бледного лица омеги в темной шляпке с вуалью меня удержало. Что-то знакомое и трагическое. Где я мог его видеть?
— Да? — я оглянулся на водителя и махнул ему рукой, отпуская. Но бета остановился рядом и отвернулся, цепко оглядывая толпу в холле торгового центра.
— Мне надо с вами поговорить, — Еле слышно произнес омега и кивнул головой на кафе. — Это важно для вас.
Мы прошли в кафе, его прозрачные стены ничего не скрывали, а водитель остался у входа.
За столиком расположились, раскрыв меню, но ни один из нас туда даже не заглянул. У меня в душе заклубилось какое-то нехорошее предчувствие, и я попытался встать из-за стола, решив, что лучше струсить и уйти, чем остаться и влипнуть во что-то мерзкое.
«Таисий Валерьевич, вечно вы, молодой человек, вступите то в говно, то в партию… Явно ведь он не автограф просить будет», — проворчал Василий.
Омега снял шляпу и испуганно взглянул мне в глаза. Ноги подкосились и я плюхнулся на стул обратно. Черт побери! Да это же Шиви! Узнавание перекрашенного омеги, не похожего на самого себя, ударило меня отбойным молотком.