Кирилл боковым зрением заметил на носу яхты какое-то движение. Он направился посмотреть, и Маша последовала за ним. На матрасах в черных очках, в своем помятом шаманском халате с полупустой бутылкой виски в руках валялся капитан судна. Он бормотал что-то себе под нос и от него разило выкуренными сигаретами и спиртовым перегаром. Девушек рядом не было. Маша с Кириллом дружелюбно улыбнулись. Пират обнаружил гостей и начал трясти указательным пальцем.
— Эх, любимые мои бандерлоги… Вы обязательно покорите мир… Хотите коктейли вам сделаю, чтобы приятнее покорялось?
— Нет.
— А спелое манго с арбузом?
— Тоже нет. Спасибо.
— Хм-м, — задумался Яха, — хотите вам тогда одну историю расскажу?
Ребята кивнули.
— Присаживайтесь скорее! Давайте! Давайте!
Он посадил их около себя и таинственным заплетающимся шепотом приступил:
— В сказке сказывалось, что было четыре товарища, которые стали вскоре великими Магелланцами. Но в реальной жизни было их пять! — слюни эффектно вылетели из его рта. Он посмеялся, вытер небрежно рукой и продолжил. — Они познакомились на войне, дружили, поддерживали друг друга, отстаивали и заменяли семью. Один из них был врачом. Он не хотел отправляться на войну, но так сложились обстоятельства. Сами понимаете — человек предполагает, а жизнь располагает. Специальность его была травматология, но на фронте пришлось брать обязанности и реаниматолога, и хирурга, и всех вместе взятых. Несмотря на окружающий хаос, врач любил людей и ни за что бы не поднял автомат даже на врага. Он подходил к своему делу с благородством, самоотдачей и максимализмом. Альтруист первое время считал, что спасти можно всех, но потом под куполом реального ужаса грянуло эмоциональное выгорание. Трупы копились горой, а прошлые ремиссии оперированных кончались осложнениями и летальным исходом. Врач не выходил из операционной в госпитале, не спал сутками и вскоре потерял счет смертям на своем кладбище. Его глаза опустели, а отчаяние перешло в озлобленный цинизм и черный юмор. Лишь друзья, которые находились в похожих условиях, оставались опорой. Молдован, Бизон, Чиж и … Элтон. Вообще его звали Миша, но мы однажды с парнями увидели втихаря, как тот флексит под Элтона Джона, ну и дали ему такое погоняло. Ха-ха… Черт побери! Как сейчас помню! Прикиньте, вокруг война, по новостям вранье голимое, а этот включил музыку и танцует в лагере как ни в чем не бывало! Он был самый младший из нас! Простой парнишка из деревни, который перед войной обвенчался с девчонкой и просто, примитивно, по-человечески хотел жить с любимой и растить детей. Его вообще ничего больше не интересовало. Только и говорил о своей жене… Самая лучшая… Необыкновенная… Мы с ней вместе танцевали под Элтона Джона… Все дела… Наши надежды и мечты помогали друг другу не забывать о собственных. Мы напоминали в кромешной ночи про рассвет. Что у каждого есть то, ради чего стоит не сдаваться и не вешать нос.
Капитан закурил и сделал глубокую затяжку.
— Ко мне в госпиталь приволокли парнишку… Ни живого, ни мертвого… Больше семидесяти процентов поражения тела ожогами, включая всю голову. Даже опознать не могли поначалу, прикиньте… Он пребывал в коме и существовал на поддерживающих препаратах. Он дышал, его сердце работало, но он не приходил в себя. Никто не мог осмелиться его вегетативное существование. Медперсонал заходил менять капельницы и с отвращением и ужасом выбегал из палаты. Все по религиозным соображениям не хотели облегчить парню безнадежную участь. Я точно не помню, но где-то на пятый день я заглянул к нему. Бедняга лежал в той же позе, и обугленная кожа сверху подсушилась. Я долго смотрел на него, не зная, чем помочь, и вдруг заметил, что кожа на щеке под коростой слегка двигается. Я сначала решил, что это мимические мышцы возвращают тонус, но тут увидел трещину в пораженном месте и заглянул туда. Внутри копошились маленькие белые личинки…
Яха безжалостно сплюнул и хладнокровно продолжил:
— Парень разлагался, будучи живым. Он на войне играл роль пушечного мяса, которое вскоре обложили мухи. Я смотрел, как эти гниды копошатся в нем, и знаете, что я сделал? Ничего. Я ушел оттуда и сделал вид, что ничего не видел, как, собственно, и поступали остальные в дальнейшем, пока личинки не захватили внутренности целиком, и сердце не остановилось от септического шока. Никто не мог ему помочь, но и насильственно вмешиваться не стал. Врачи и медсестры обходили его стороной, потому что чувствовали безысходность и первобытный ужас. Каждый думал о своей шкуре, психологическом равновесии и мнимой нравственности. Мы спасали, но и наши благородство и честь имели границы. Возникшая ситуация была выше нашей моральной выдержки. Она напоминала нам о нашей ничтожности и смертности. Мне долго не давала покоя гибель того солдата. Я ненавидел себя и остальных за бездействие. Я копил ненависть, которая меня разъедала изнутри. Я все больше уходил в самобичевание и презрение ко всему людскому. В цинизме отыскалось спасение. Я обесценил жизнь и смерть. Поклялся, что буду равнодушным и расчетливым в любой ситуации.