— Мы похожи с тобой, Молдован, — внезапно сменил интонацию Ишуа. — Мы все когда-то отступили от людских норм, ценностей и страхов. Отказались от иллюзии смысла существования, навязанного обществом. Не боялись и познавали человеческую бездну. Стремились к большему, не веря внушенным ограничивающим стереотипам. Не знаю, что произошло у тебя на стадии становления, но нам троим жизнь сразу дала понять, что мы лишние. Что мы созданы, чтобы заранее быть погребенными. А что такое обычный человек? Лишь набор отложенных в памяти программ, которые произошли с мозгом живого организма за всю его историю. Неустойчивая субстанция, колеблющаяся между животными инстинктами и духовным разумом. Мы не виноваты, что стали такими. Значит судьбе необходимы мы. Ты — чтобы творить и созидать. Мы — чтобы порабощать и разрушать. Мы оба представляем собой стремление к совершенству. Только ты — через благородство, а мы — через деструктивность. Но разве даже и эти оба подхода не абсурдны в нашем обреченном положении?
Ишуа продолжал держать Машу за руку. Его братья не смели его перебивать, осознавая, что речь идет о чем-то важном. У Кирилла и Молдована не было выбора, тем более, не каждый день услышишь исповедь вестника апокалипсиса.
— Вот у тебя была цель, Молдовашка? Была?
Молдован кивнул.
— Конечно, была. Быть добряком. Это очень закономерно, исходя из твоих прошлых деяний. Хех. А у нас была цель абсолютной власти. Исходя из нашего тяжелого детства, это тоже логично. Ну так вот. Ведь общие наши все стремления, какими бы они ни были важными и различными, все равно имеют одну общую черту. Бессмысленность. Человек глуп, искушен, ненасытен и смертен. Но еще хуже, что он осознает свою печальную участь. Его вспышка жизни промелькнет незаметно. О его проделанном пути, трудах и жертвах никто не вспомнит через год, сто, тысячу лет. И хорошие, и плохие люди исчезали. Но ничего не менялось. Появлялись новые заложники своей противоречивой природы и начинали совершать те же ошибки и нести страдальческое существование. Алчность, тщеславие, зависть, подлость, насилие и даже маленькая доля благодетелей будут появляться вновь и вновь, порождая еще более травмированных, запутанных и озлобленных людишек. Я осознаю, что несмотря на собственные достижения и осознания, совсем скоро буду гнить в земле и кормить червей. Разве это достойный конец? Я не хотел этого всего. Мне плевать на деньги, славу и всеобщее изобилие. У меня всегда была лишь одна искренняя мечта.
Тут Ишуа освободил руки, отпустив Машу и положив сумку на пол, и впервые за все время снял очки. Шрамированные красные раны в том месте, где раньше были глубоко посаженные глаза, предстали перед Молдованом и Кириллом. Этим жестом Ишуа хотел показать искренность своих слов. Злодей направлял дезориентированный взгляд в приблизительную точку и продолжал издевательским тоном говорить:
— Скажи, Молдован, не проще было бы просто уничтожить все человечество? Не наслаждаться убийством конкретной личности, подобно садисту. Не искоренять отдельную нацию, подобно фашисту. А уничтожить все человечное одним разом. Это ведь сразу кажется не так тяжело, как смерть одного человека. Будто в данном действии заключаются справедливость и благородство. Мне не хочется повторять слова всяких злодеев из литературы и кино про то, что человек — вредоносный вирус, ошибка или тупик эволюции. Нет. Я считаю его жизнь коварной шуткой. Я не Бог, чтобы судить правильность эволюционного хода. Я лишь типичный представитель этой расы, который пришел к заключительному выводу. Мы все уже мертвы, но до сих пор повязаны жизненным долгом. Не проще ли освободить будущих людей от тяжести и никчемности бытия? Разве не честно ли стереть разом все человеческое вместе с собой с лица земли, предоставив ей шанс на создание лучшей и более совершенной формы жизни?
Он продолжал декларировать свои истины, все больше подключая эмоций.
— Человек — это не большая жертва. Он существует лишь считанные минуты, если брать за сутки жизненный цикл всей материи. Никто не обидится, если он исчезнет, ведь обижаться может только он. Войны, бедность, болезни и непростительные пороки исчезнут. Несчастье, придуманное человеком, пропадет навсегда. Разве это не будет единственной правильной, рациональной целью? Единственным грандиозным успехом, не сравнимым доселе ни с чем? Его, правда, тоже никто не вспомнит, но может когда-нибудь кто-нибудь скажет спасибо. Помнишь, я говорил, что мы похожи? Оказывается, мы оба стремимся к благородству.