— Ничего страшного. Это даже к лучшему.
— Я так сказала исключительно из лучших побуждений. Правда! — Её лицо искажает виноватая гримаса. — Как раз и повод появился: он начал говорить Аверьяну, что ты ему очень нравишься, но он всё не мог найти удачный момент, чтобы сообщить ему об этом…
— Зачем? — перебиваю, повернув к ней голову. — Ему-то зачем об этом говорить?
— Ты ведь его сестра, и это дело…
— Дарина!
— Ну, Богдан с этого начал! — оправдывается она. — Что ему всегда было неудобно из-за того, что ты сестра его лучшего друга, на что Аверьян ответил, мол, ему всё равно, что там между вами происходит, ведь ты ему не сестра. В общем, вы сходитесь во мнениях, так что проблем нет.
— Прекрасно, — говорю, заметив Аверьяна в толпе. Хорошо, что в этом мы сходимся. — Меня это обнадеживает.
Нет, ну как так получилось, не пойму?! Аверьян должен был приехать сегодня к обеду, а не вчера!
— Я сообщила Богдану о твоих отношениях, чтобы он оставил тебя в покое. Да, пока это плохо получается, но я уверена, что Аверьян вправит ему мозги, потому что мой дорогой кузен явно с этим не справляется.
— И что Богдан ответил на твои слова?
— Не поверил, разумеется. Но, как видишь, взбудоражился. Очевидно, что об этом и хочет поговорить с тобой.
— Ну да.
Правильнее сказать «и ещё об этом», ведь главная тема остается той же: он ударил меня, и я этого уже никогда не забуду.
— Ну и? Как тебе Аверьян?
— Мое мнение о нем не успело сформироваться.
— И правда. Вы ещё толком не узнали друг друга. Но это дело поправимое. Времени у вас теперь много.
Никак не комментирую её слова и просто иду вперед. Дана, помощница Вероники, отправляет Дарину за пятый столик, а мне указывает на первый.
— Так ты за основным столом, — говорит Дарина. — Жаль, не сможем поболтать. Зато у вас с Аверьяном есть возможность пообщаться друг с другом. Да и Богдана не будет рядом. Этот несчастный за моим столом.
Небольшие круглые фонари, выстроенные вокруг каждого стола, загораются, а официанты зажигают большие белые свечи. Если бы на прозрачных пластмассовых стульях были надеты белые чехлы, я бы решила, что попала на чью-то свадьбу с неформальным дресс-кодом.
— Давай, милая! — зовет меня Вероника и указывает на свободный стул. — Садись вот сюда!
За столом уже сидят родные братья Кирилла с супругами и младшая сестра Вероники с мужем, который два года назад попал в серьезную аварию и после нескольких операций, проведенных Кириллом, проходит восстановление. Занимаю свое место и вижу, как Аверьян садится на соседний стул и разворачивает его к дяде. Будто дает ясно понять, что моя компания ему неприятна. Но я и без того это знала, так что пофиг.
— Мы рады, что ты снова с нами, Аверьян, — слышу я голос Леры. — Тебя здесь очень не хватало, дорогой мой племянничек!
Я всегда знала, что родной сын Вероники и Кирилла был важной частью их большой и крепкой семьи. Я никогда не слышала о нем ничего плохого, даже когда кто-то вспоминал о его непростом характере в подростковом возрасте и бесконечные походы родителей в школу. Он часто устраивал драки, приносил сигареты, распивал спиртное с друзьями где-нибудь в подъезде и вообще больше был похож на отпетого хулигана, нежели на сына известного хирурга и не менее известной бизнесвумен, ставшей колоссальной поддержкой и опорой для многих родителей, воспитывающих особенных детей. «Было и было, — слышала я, — он ведь мальчик, а мальчики должны быть упрямыми, дерзкими и противостоять этому миру».
В детстве я боялась думать о нем. Будь мне сейчас десять-одиннадцать лет, я бы слышала только то, что мной заменили его, как игрушкой, которой когда-нибудь тоже найдут замену.
«Когда он вернется, а это обязательно случится, избавятся от тебя, подкидыш», — любили повторять близняшки. И я боялась вовсе не этого, ведь мне было чуждо само понимание детского одиночества. Я страшилась того, что Аверьян, который в моем дырявом сознании обрел образ густого черного дыма в самую громкую и дождливую ночь, восстанет из тьмы и обречет меня на вечные страдания. И хотя я не понимала, в чем именно они бы заключались, я точно знала, что мне будет очень больно и холодно. Настолько, что я буду желать умереть.
Кирилл подмигивает мне, как бы говоря: «Отлично сидим, правда, Адель?». Отвечаю ему улыбкой и плавным кивком, как делала это в детстве.
Скоро ли мне уже можно будет уехать?
Столы ломятся от еды и напитков, один тост и пожелание никогда больше не уезжать в чужие края следует за другим. Летние сумерки сгущаются всё сильнее, и, когда слово желает сказать Вероника, загорается огоньками длинная каменистая тропинка, ведущая к частному озеру.