И снова беспрерывный конвейер эскалатора, белые стены пути, уходящего вниз, в подземелье гула и скрежета, к бьющимся друг с другом потокам, развеивающим концентрацию мысли. Два сверкающих глаза выпрыгивают из темноты и ложатся прямо под ноги холодным свистом тормозов. "Осторожно, двери закрываются!" Когда они попрощались? Час назад? Полтора? Пятнадцать минут? Хтонический змей поглотил толпу. Что это за существо? От мира ли тьмы и агрессивной воли подземных богов или из светлого будущего человечества? Что пробудило его к жизни – магия мёртвых, хозяев недр, противостоящих Солнцу и Духу, или же сила Человека, решившего обуздать время и пространство, заняв престол божества?
***
Есть поверье у шахтёров одно. Блуждает голубой огонёк по стволам шахт, перемещая оставленные рабочими предметы: повезёт – недалеко запрячет, а бывает – утащит вглубь шахты, и дело с концом. Появление этого маленького язычка холодного пламени, завораживающего своим гипнотическим танцем, никогда не было замечено; лишь вспышка, сопровождающая его исчезновение, бегство от слишком близкого и пристального взгляда шахтёра, короткое шипение и потрескивание – это всё, что дозволено узреть. Голубая шляпа (так стали называть этого духа из-за его характерной формы и вызывающего какой-то мистический ужас свечения) прослыл ярым тружеником, требующим справедливую плату за свою помощь в нелёгком шахтёрском деле. Он помогал тем, кто преданно трудился на его шахте, пакостил тем, кто халтурил, и частенько выпивал вместе с шахтёрами…
Борис закрыл флягу и убрал её во внутренний карман. Его глаза, ещё секунду назад с безучастным недовольством обводившие окружающее пространство полупустого, но от этого не менее шумного, вагона, погасли, взгляд устремился вдаль, где в предрассветной дымке неясным силуэтом виднелась гора – размытые облака на её вершине, и маленький синий огонёк шахтерского костра… Борис вздрогнул и открыл уже начавшие смыкаться глаза. Он заметил, что смотрит не на свою подземную темницу, а сквозь неё – на кучку сгрудившихся возле костерка шахтеров, и слушает их тихий голос. Говорили о чём-то бесконечно грустном и прошедшем, а иногда, в минуты общего разговора, начинали петь. Сначала пели только шахтёры, а потом песню подхватил и Борис. Правда, слов он разобрать не мог, но почему-то понимал, что песня посвящалась той же шахте и её труженикам. Слова были очень тихими и едва различимыми:
"Пусть не торопится мотылек за стаей,
Пусть не нужно ему солнце в пути…
И пусть воды подземных рек тихо, как вечность, текут к морю…
Всё течёт, всё изменяется, а я не переменюсь… "
Борис пел эту песню вместе с усталыми шахтёрами, и неожиданно ему вспомнились слова о потерянном рае, которые он слышал в другой песне. Когда он открыл глаза, песня уже закончилась, но почему-то Борис ещё долго чувствовал на себе взгляд глядящих на него из темноты глаз. Шахтеры смотрели на него так, словно завидовали ему. Только чему завидовать? Чем они, в сущности, отличаются? Борис не понимал этого. Он думал, чем же, если разобраться, является его жизнь, в которой нет даже отдалённого намёка на смысл. Он не знал, что ответить этим невидящим глазам, и тогда из темноты снова раздался шёпот: "Борис, ты готов?"