"Давай пить чай!" – предложила Виктория, когда они устроились на новых удобных сидениях поезда, отправляющегося к следующей станции сквозь укрытую тьмой Москву. "Чай?" – переспросил Борис. "Чай, – повторила Виктория. – Вот здесь. На столике", – добавила она и откинула маленькую пластиковую подставку. Усевшись поудобнее, она достала небольшой истёртый термос. "У меня тут и конфеты есть", – девушка, пошарив в карманах, протянула спутнику горсть пыльных и помятых конфет без фантиков, к которым, казалось, прилип весь мусор, который им когда-либо приходилось встречать в закромах своей хозяйки. "Угощайся, Боря, – попросила она. – Мне что-то есть не хочется". "Неужели?" – спросил Борис, принимая у неё термос. "Ну как знаешь…" Борис опрокинул ёмкость и сделал большой глоток. Виктория едва успела подхватить термос из его рук, как мужчина согнулся в приступе кашля. "Подавился?" – взволновано спросила девушка, чуть не утратившая свою собственность. "Крепковат у тебя чаёк", – просипел Борис из-под сиденья. Виктория понюхала горлышко термоса и, опасливо озираясь, быстро сунула его в карман. "Извини, перепутала, – прошептала она и извлекла откуда-то почти такой же сосуд из нержавеющей стали. – Чай – здесь." Борис подозрительно покосился на Викторию: "Ты всегда столько барахла с собой таскаешь? И куда только это всё помещается…" "А я своё ношу с собой, – огрызнулась Виктория. – Пей чай давай, запивай!" Борис неуверенно взял из её рук термос, принюхался к его содержимому и лишь тогда начал пить. Это был какой-то дешёвый пакетированный чай с привкусом глины. Борис, закрутив крышку, вернул напиток спутнице.
"Что-то я устала, – сказала Виктория, когда поезд завершал второй круг своего бесконечного пути. – Пора бы мне домой." Они проехали еще пару станций и вышли там же, где началось их путешествие. "Завтра я планирую весь день спать, а вот вечером можешь приходить, – проскрипела девушка, – только не очень рано. Часов в шесть, думаю, встану. Не провожай." Борис с минуту смотрел ей вслед, но как только подошёл следующий поезд, развернулся и скрылся в глубине вагона.
***
Появление мифа невозможно без существования культуры, а культура предполагает деятельность личностей – для того же, чтобы человек в своём развитии достиг личностного уровня, необходима его социальность, необходимо общество, которому он может себя противопоставить. В не ведающей начала и конца шахте было бы невозможно угрюмое скрежетание хтонического существа, пережившего северных варваров, подвалы Инквизиции и даже первые открытия в области химической науки, если бы не сформировалась в гнезде из толстых электрических трубок своя подземная община. Но это совершенно особое новое общество. Миф охватил лишь немногих из его представителей – основная часть здешних обитателей каким-то образом сумела обратить процесс эволюции личности вспять. Это тени, чем-то схожие с Голубой шляпой. Кто может надолго зафиксировать на них взгляд, заметить, откуда они появляются и в каком направлении исчезают? Мелькнёт тень в одном месте, да больше уж там её не сыскать, покуда не станет Солнце вновь в нужную позицию, и тень не замельтешит по канцелярским скрепкам, пустым кофейным чашкам на офисном столе, а потом не исчезнет так же незаметно, как появилась. Прошмыгнёт на одной станции – а на следующей уж и не сыскать. Тени проходят сквозь друг друга, не выказывая никакой реакции на происходящее, природа их такова, что понятие "личность" совершенно не подошло бы для их описания, разве что слово "индивид" могло бы передать максимальную возможную степень их социального прогрессирования – в этом случае отличительными характеристиками были бы те особенности вида этих теней, что объясняются различием источников света и препятствий на его пути, образующих ту или иную тень. Совокупность теней не составляет общество, потому и культуры среди них не существует. Не обладая сознанием, как могли бы они вдруг остановиться в приступе ужаса перед поглотившим их хтоническим чудовищем? Этот ужас свидетельствовал бы о жизни. Да воспоют же Миф одинокие сказители запутанных шахт, и да будет посеяна жизнь среди всеобщего оглушительного безмолвия!