Одно примечание: дядя Хайман пишет для читателя, которому известно, что в шабес — то есть с вечера пятницы до вечера субботы — благочестивые евреи не работают, не зажигают и не гасят огня и не делают никаких других повседневных дел. Это — предпосылка всей истории.
«31 июля 1968 года. Наконец-то я взялся написать то, что мне хотелось написать уже много-много лет. Это моя вторая попытка. Первую я сделал лет пятнадцать тому назад, а то и раньше. Но, написав кое-что, я не стал продолжать и уничтожил написанное. Я подумал: кому это в наши дни интересно? В этом столь быстро меняющемся мире жизненные истории давно умерших людей, их обычаи, их условия существования, их вера, наследие, которое они нам оставили, — все это ушло в небытие, не привлекши большого внимания, потому что это не имеет никакого практического значения в нашем «новом мире», который строится теперь на совершенно новых основах.
Однако в последнее время эти иллюзии существования «нового мира» стали лопаться как мыльные пузыри, и мы снова начинаем всматриваться в прошлое. И я начал надеяться, что когда-нибудь в нашей семье появится кто-то, кто захочет узнать, что за люди были его предки, как они повлияли на следующие поколения и чего они достигли. А потом мой племянник Дэвид сказал, что хорошо бы мне написать мемуары. И вот я сел их писать.
Начну я с первого воспоминания, которое приходит мне в голову. Оно оставило неизгладимый след. Из того, что было до того, я ничего не помню. Мой отец как-то нашел целую сокровищницу семейных документов, но, к нашему общему сожалению, они были уничтожены и с ними исчезла память о людях, давно почивших.
Дело происходит в середине зимы. Суббота. Вечереет. Место действия — дом, в котором я родился и жил до того дня, когда я, семнадцатилетним подростком, уехал в Соединенные Штаты. Мой дом — это часть Солдатской синагоги; это просто отгороженная часть синагогальной прихожей, которую поделили надвое стенкой, чтобы создать жилье для шамеса — моего отца.
К концу сентября в Минске начинает холодать, заряжают противные студеные дожди. Примерно в середине октября дождь превращается в снег Земля промерзает, и снег перестает таять. Проходит несколько дней — и снега наметает столько, что можно менять колесные повозки на сани. Эта смена погоды происходит очень быстро, каждый год почти в одно и то же время. Потому что Минск находится в глубине континента, очень далеко не только от океана, но и от моря. В городе есть только небольшая речка, шириной каких-ни-будь сто футов, но очень глубокая. В эту речку упирается улица, на которой находится наша синагога; улица круто спускается к речке и упирается в набережную и в речной берег.
Зимой речка замерзает, покрывается льдом толщиной в добрый фут. Местные мужики вырубают глыбы льда и увозят, а потом, перемежая их слоями соломы, складывают у себя в ледниках — землянках, прикрытых сверху двускатными крышами. Там лед пролежит, не растаяв, все лето. Когда мужики кончают вырубать лед и уходят, на берегу всегда остается несколько ледяных глыб. Мальчишки, у которых нет своих санок, пользуются ими как санками; они лихо скатываются на них вниз по улице, пересекают набережную и съезжают на лед. Это очень опасно, потому что во льду то тут, то там зияют огромные черные полыньи, оставленные мужиками в тех местах, где они вырубили лед. Обычно на такие подвиги решаются только мальчики постарше, и одни только гои, евреи — никогда.
А теперь я опишу наш дом, если можно его так назвать. Собственно говоря, это была всего одна комната, поделенная фанерной перегородкой, в которой вместо двери был проем с занавеской. В одной половине не было окна и никакой мебели, там стояла лишь кровать, где спала мама. А мы, все остальные, в том числе иногда и отец, спали в другой половине комнаты, спали мы на дверях, снятых с петель и положенных на стулья. У мамы была перина — остаток ее приданого, — а мы подкладывали под себя старые тулупы или что-нибудь в этом роде, чтобы было хоть чуть-чуть помягче. Водопровода в доме, конечно, не было. Воду мы брали из бочки, которая стояла в синагогальной прихожей. Эту бочку по утрам наполнял водонос, приносивший воду из реки — из той самой реки, где люди купались, стирали белье, куда стекали с минских улиц дождевая вода, грязь и талый снег. А по нужде все — в том числе и молящиеся — ходили в отхожее место во дворе.