Как-то я напоминаю ему о нашем знакомстве в лагере «Орлиное крыло».
— Боже! — восклицает он. — Конечно же! Ты тот парень, который читал «Отверженных»! Сколько лет, сколько зим, а, Дэви?
С тех пор он больше не называет меня Тепс. Это была всего лишь его изысканная манера обращения с бронксовским увальнем, рифмующим «враг» и «страх».
Глава 42
Что делать?
Герц и Куот сочиняют текст для музыкальной комедии про еврейского матадора из Бруклина; они уже придумали название — «Кошерная коррида». Куот пригласил меня посидеть с ними, пока они пишут. Они трудятся, а я слоняюсь вокруг них, иногда даже предлагаю им одну-другую остроту, и от этого сам же прихожу в восторг. Герц сидит за пишущей машинкой, а Куот ходит взад и вперед по комнате, выдавая на-гора идеи и шутки. Они развлекаются вовсю, а громче всего они смеются куотовским непристойным шуткам, которые они в капустнике не смогут использовать. Куот щедро демонстрирует свой особого рода юмор — тот самый, которым он позднее прославится, — отпуская острые словечки про большой нос еврейского матадора, про его трусоватость, про то, что он обрезанный, про то, как он страдает, приучаясь есть ветчину, и тому подобное.
Гак, который ставит спектакль, заставляет их изменить название: теперь комедия будет называться «Си, си, сеньорита!».
— Никто не знает, что такое «кошерный», — говорит он.
Этот гак небось живет в башне из слоновой кости; однако слово режиссера — закон. Кроме того, этот гак умудряется снять театральный зал для двух представлений капустника как раз на те вечера, когда будет праздноваться пасхальный «седер». Что делать? Я собирался пойти на оба представления, но пасхальные седеры священны и неприкосновенны: это единственные сохранившиеся островки веры в океане круглогодичного безбожия. Для «Зейде» Песах — это его звездный час, когда вся «мишпуха», лавируя по его заваленной книгами тесной квартире, собирается к праздничному столу. Как бы’ни ослабли в «мишпухе» прежние связи, на «седер» приходят все, кто живет в радиусе меньше ста миль. И чтобы на «седер» у «Зейде» не было Исроэлке — это совершенно немыслимо.
Тем не менее, несколько дней помучившись сомнениями, я напрямик объявляю маме, что на второй «седер» я не приду. Маму чуть не хватает удар: это немыслимо! Это же будет скандал на всю «мишпуху»! Что же до «Зейде», то этот удар испортит ему весь Песах! Да ведь она после этого не сможет ни к нему, ни к кому-нибудь из «мишпухи» глаз показать! Я напоминаю маме, что в Палестине «седер» празднуют только раз. Два «седера» в галуте — это всего-навсего пережиток прежних трудностей с лунным календарем, сохранившийся с тех давних пор, когда люди не умели точно вычислять орбиту луны. Поэтому второй «седер» не так уж и важен. Ведь моя сестра Ли, которая сейчас в Палестине, не будет же дважды справлять «седер».
— Нет, конечно. Погоди, пока и ты будешь в Палестине, — отвечает мама. — А сейчас ты в Бронксе. Здесь — два «седера», и перестань выпучивать глаза и гримасничать, как полоумный!
Долгие препирательства по этому поводу заканчиваются в субботу, когда мы с папой идем домой из синагоги. Он останавливается, чтобы перевести дух, и, слегка отдуваясь, говорит, что, конечно, они с мамой всегда старались дать нам все самое лучшее, что только можно: лучшее жилье, лучшее образование, заграничное путешествие для Ли, оплату братства для меня, и так далее, и тому подобное. Так, может быть, говорит он, и я подумаю о том, чтобы тоже что-то им дать? Сказав это, он продолжает путь. Слова «седер» он даже не упоминает, но я уже знаю, что я побежден. Сидя на генеральной репетиции спектакля «Си, си, сеньорита!», который я знаю наизусть, я почти не слежу за тем, что делается на сцене. Позднее Питер рассказывает мне, что некоторые мои шутки вызвали общий смех.