Но — ближе к делу. После этого мне никто ни словом, ни намеком ни разу не дает понять, что знает о том, как я в Пе-сах ел сдобные булочки. Рассказал ли Бродовский об этом папе? Не знаю. Папе случалось видеть, что я по субботам ухожу на футбол. Мои споры с мамой о религиозных вопросах доносили до него отголоски новых идей, усвоенных мною в университете. Да и сам он когда-то был бунтарем — пламенным молодым социалистом, который со временем постепенно вернулся к вере своего отца-шамеса. Если Бродовский и наябедничал папе, я уверен, папа просто отмахнулся от всего этого, грустно улыбнувшись.
Америка!
Но меня это гложет. Гложет не столько само происшествие, сколько то, что религия не дает мне жить. Чуть что, вера тревожит мою совесть, мешает мне заниматься своими делами и входит в противоречие с моими меняющимися взглядами. Из университетского курса по истории религий я узнал, что Тора — это свод разнообразных литературных памятников, созданных в разных местах и в разное время — Книга Судей, Книги Ездры, Псалтырь, Книга пророка Даниила и так далее, — что превращало в бессмыслицу подробный талмудический анализ Торы как единого и монолитного творения Моисеева. Как я теперь понимаю, любая религия — это особый род фольклора. Становитесь ли вы христианином, буддистом, иудаистом или индуистом, зависит только оттого, где вам довелось родиться, а вовсе не от внутреннего содержания той или иной веры. Наш профессор истории религий — натурализовавшийся бывший англичанин по имени доктор Вивиан Финкель, чуточку еврей, остроумный лектор и очень строгий экзаменатор, — конечно, выше того, чтобы верить в какие-либо из этих наивных мифов (в том числе, разумеется, и в иудейский), однако он считает, что все они достойны изучения, как кости динозавров.
Мои занятия философией, которыми гоже руководит доктор Финкель, еще больше подтачивают основы моей веры. А курс психологии, в ходе которого мы недели две посвящаем психопатологии религиозного опыта — то есть анализу душевного состояния тех чокнутых, которые воображают, что с ними лично говорит Бог, — бросает тень на такие фигуры, как Авраам и Исайя. Короче говоря, я становлюсь атеистом. Я прочел книгу Генри Луиса Менкена «Закат богов». Отличная вещь! Так почему атеист, начитавшийся Менкена, должен чувствовать угрызения совести из-за того, что он в Песах съел сдобную булочку с котлетой? Это же ни в какие ворота не лезет!
Глава 43
Я бунтую
Праздник, который у нас называется Шавуот (или, в идишистском произношении, Швуэс) — его отмечают через семь недель после Песаха, — в этом году совпадает с окончанием экзаменационной сессии. На первом курсе, благодаря смещающемуся еврейскому лунному календарю, я избежал этой неприятности. А вот теперь я должен за два дня, пришедшихся на Шавуот, сдать три последних экзамена — и это в то время, когда религиозному еврею строго-настрого запрещается что-либо писать. В начальной и в средней школе, где было много евреев, дирекция избегала таких совпадений. Но в Колумбийском университете это становится серьезной проблемой. Я должен подать специальное заявление с просьбой разрешить мне сдавать экзамены в какие-то другие дни. Правда, если рассуждать логически, студент, который спокойно ездит по субботам на футбол, должен был бы ничтоже сумняшеся сдавать экзамены в Шавуот или когда угодно; но испаряющееся религиозное чувство законам логики не поддается: оно представляет собой мешанину, состоящую из притворства, уверток, замешательства, самообмана и непоследовательности. Всем этим я сыт по горло.