Здание было построено из бревен. Помещение самой синагоги было изнутри заштукатурено, но в нашей «квартире» стенами служили голые бревна. В ней было два окна с двойными рамами, чтобы сохранять как можно больше тепла. Неподалеку от входа стояла большая русская печь, почти до потолка: она обогревала комнату, и в ней же пекли, варили и жарили пищу. В комнате была еще одна небольшая печка, дававшая зимой дополнительное тепло, обе печки были подсоединены к одной и той же трубе. Они стояли одна к другой под прямым углом, и там, где они сходились, было особенно тепло спать, а по вечерам там можно было сидеть и греться.
В пятницу обе печки топили как можно жарче, и весь вечер в комнате было очень тепло, даже в самый лютый мороз. Но в субботу утром жар уже начинал спадать, а к вечеру в комнате становилось уже порядком холодно, и как-то согреться можно было, только прижавшись всем телом к большой печи, да и то она была уже не горячая, а чуть теплая.
Так вот, время действия — субботние сумерки в середине зимы. Солнце уже начинает садиться. Тусклым светом мерцает керосиновая лампа, зажженная еще в пятницу, перед наступлением шабеса: в ней уже почти не осталось керосина. Я — вдвоем с мамой. Отец — рядом, в синагоге, где полно молящихся со своими детьми. Мои братья тоже там, они играют со своими сверстниками. А я еще слишком мал, чтобы оставлять меня без присмотра, или, может, мне просто надоело играть. И поэтому я сижу с мамой и, наверно, думаю о том, скоро ли наконец окончится этот скучный шабес. Тогда в комнату войдет отец и скажет:
— Гут вох!(то есть «счастливой недели!»)
Потом он достанет свечу для «гавдалы», зажжет ее и даст мне ее подержать. Я всегда любил смотреть, как ее пламя взметывается вверх, пытаясь осветить сумрачную комнату. Затем отец вынет вино, наполнит стакан, прочтет «гавдалу» и даст мне первому пригубить вина, потому что я — самый младший. Мама подойдет к замерзшему окну, смажет руки какой-то мазью — это нужно сделать до молитвы — и затем прочтет молитву — приветствие предстоящей неделе. Отец дольет в лампу керосину, и лампа ярко вспыхнет, освещая всю комнату. Он подбросит дров в маленькую печку и зажжет ее, и по комнате снова начнет распространяться тепло.
Все это мне очень нравится. В доме тихо. Только с улицы доносятся голоса мальчишек, несущихся на санках вниз по склону.
Мы с мамой сидели рядышком, прислонившись к теплой печи. Может быть, она рассказывала мне истории о своем детстве — о большом доме, в котором она родилась и в котором у каждого была своя комната, обставленная красивой мебелью, с люстрами из хрусталя, в котором переливались блики света. Дом этот, рассказывала мама, был полон слуг, которые приходили, только позови, и делали все, что им приказывали. А мама каждый день выезжала кататься по окрестностям в коляске, запряженной тройкой лошадей. Несколько лет спустя, когда я навестил своих теток и других родственников, я увидел, что они и вправду живут в таких больших домах — не в пример нашей убогой комнате с бревенчатыми стенами, отгороженной от синагогальной прихожей…
Итак, мама мне что-то рассказывала, а может, мы просто тихо сидели, мечтая каждый о своем. Неожиданно отворилась дверь, и, оглушительно вопя, вбежал мой старший брат Илюша. За ним вбежал папа, размахивая ремнем, с громким криком:
— Мой сын в шабес катается с горки на глыбе льда! И это ты, Илья, вот-вот перед «бар-мицвой»! Вот-вот перед тем, как поступить на службу клерком на лесопилку Оскара Когана! Ты, лучший певец в хоре реб Мордехая! Что скажет реб Мордехай, когда он об этом узнает?
После каждого выкрика отец вытягивал брата ремнем. Оба они кричали благим матом, и я тоже закричал, и мама закричала. Никогда я не видел ничего подобного! Маме потребовалось немало времени, чтобы утихомирить папу; наконец он отложил ремень и пошел в синагогу. Илюша, немного еще похныкав, поплелся за ним следом. После этого мои родители ни разу даже не заикались об этом происшествии — по крайней мере, при мне. Только мама однажды сказала, что она никогда не видела, чтобы отец так рассердился и чтобы он ударил своего ребенка.
Прошли годы, я вырос и стал больше понимать, и это событие все время продолжало мне вспоминаться. Я все спрашивал себя: почему отец пришел в такую ярость? Только ли потому, что грешно кататься с горки в субботу? Едва ли. Папа никогда не был религиозным фанатиком. Конечно, он соблюдал еврейские обычаи, но я не представляю себе, чтобы за такое нарушение он мог так наказать своего сына. Он мог бы сделать Илюше внушение, и тому это было бы куда больнее. Нет, дело было не в этом.