Так вот оно что: Ли сама все выложила. Стала быть, дядя Велвел не соврал. Я не знал, что сказать: я едва вышел из возраста, когда на вечерниках всего лишь рассказывают анекдоты, и мое увлечение Дорси Сэйбин только-только начиналось. То, что бывает такая страсть, было для меня уму непостижимо.
— Ли, а мне обязательно все это знать?
— Должна же я была хоть кому-то рассказать! Но ты ведь не проболтаешься. — Она весело рассмеялась. — Его зовут Моше Лев: это, кстати, тот самый человек, чей адрес ты мне дал перед отъездом. Он преподает историю в Иерусалимском университете, он умеет водить самолет, и я с ним встречалась… о, несколько раз.
Она налила себе еще араку.
— У него есть дети?
— Трое. — Лицо у нее посуровело, и она залпом выпила арак. — Но его дети меня любят. Тут все будет в порядке.
В дверях появилась мама:
— А, вот вы где прячетесь! Ли, пойди познакомься с раби Гейгером из нашей синагоги. А с каких пор ты начала курить?
— Какой такой раби? Господи Исусе, на кой ляд он мне нужен?
— Ну что с тобой! Он пришел поздравить тебя с возвращением. Будь с ним вежлива — хоть пять минут, только и всего! И выбрось эту сигарету! Он очень умный и красивый, и он холостяк. — Мама вышла, и за дверью послышался ее громкий голос: — Раби, она сейчас выйдет.
— Боже! — сказала Ли. — Что это за раби Гейгер?
— Святой Джо Гейгер, — сказал я. — Словами его не опишешь. Пойди и посмотри сама. Только туже затяни поясок невинности.
И вот Ли прошествовала в гостиную, размахивая бутылкой арака; волосы у нее развевались, как у колдуньи, в глазах сверкали искры вызова, и выглядела она очень обольстительно.
— Раби Гейгер, познакомьтесь, это моя дочь Леонора, — сказала мама, лучезарно улыбаясь раввину и меча глазами громы и молнии на Ли и ее бутылку.
— Привет, раби! — сказала Ли. — Вы любите арак?
— Обожаю, — сказал раби Гейгер. — Целый год только его и пил.
Ли открыла рот и уставилась на Гейгера. Он стоял перед ней с непокрытой головой, держа в руках черную шляпу, в черном пальто с бархатным воротником и бархатными лацканами, за которые был заткнут белый шелковый шарф; это был человек лет тридцати, с пухлым лицом, с густой черной шевелюрой и аккуратно подстриженными усами; он напоминал одновременно христианского священника и светского щеголя: это было похоже на то, как если бы Эрролу Флинну пришлось играть священника и он усердно, но не очень удачно пытался войти в роль.
— Правда? — спросила Ли. — Целый год пили только арак?
— Ну не совсем целый год, и, может быть, не только его, — сказал раби Гейгер, улыбаясь, и при этом усы его разгладились и обнажились эррол-флинновские зубы. — Я писал магистерскую диссертацию по библейской археологии и работал на раскопках под Мегидо, и за это время я выпил столько арака, сколько иной за всю жизнь не выпьет.
— Так вы, значит, были в Палестине? — ее тон смягчился.
— Да. А вы, Леонора, как я понимаю, только что оттуда. Я всего лишь заглянул на минутку, чтобы сказать, — он перешел на иврит, — Брухим абаим (Добро пожаловать).
— Снимите пальто, — сказала мама. — Посидите у нас.
— Рад бы, но, к сожалению, тороплюсь на похороны, — сказал раби Гейгер.
— Кого хоронят? Мы его знаем? — спросил папа приличествующе скорбным голосом.
— О, нет. Я и сам этого джентльмена не знаю. Он не из Нью-Йорка. Вчера вечером он скоропостижно скончался в театре во время представления «Скандалов» Джорджа Уайта. И похоронное бюро вызвало меня, чтобы выполнить печальную обязанность.
— Ну, так выпейте стаканчик арака на дорогу, — предложила Ли и стала разливать.
— Не очень много, — попросил Святой Джо.
В этот момент в комнату вошли «Зейде» и тетя Фейга, которые осматривали квартиру. Увидев «Зейде», раби Гейгер мгновенно опустил руку в карман, а затем поднес ее к голове, и у него на волосах очутилась небольшая черная ермолка. Читатель помнит, как я судорожным движением стянул с головы ермолку, когда президент застал меня за чтением Талмуда. Это было то же самое судорожное движение, но в обратном направлении.
— А это, кажется, ваш отец? — сказал Гейгер маме.
Мама представила их друг другу.
Пожимая руку раби Гейгеру, «Зейде» оценивающе окинул его взглядом.
— Дос ид дер ребе? (Это — раввин?) — спросил он папу.
Тон у него был вполне дружелюбный, но, зная «Зейде», можно было почувствовать определенные обертоны. Ни «Зейде», ни какой-либо другой еврей старой школы никогда не называл раввина «ребе». Раввин был ров — с раскатистым гортанным «р», — а при обращении, в звательном падеже, — рав. Когда «Зейде» произнес слово «ребе», он явно имел в виду какую-то для него неведомую и почти невероятную форму жизни. Его вопрос звучал не враждебно, а только подозрительно. Глядя на чисто выбритого, с небольшими усами молодого человека в изящном черном пальто и белом шелковом шарфе, держащего в руках черную шляпу и водружающего на голову черную ермолку, «Зейде» словно впервые в жизни лицезрел какое-то диковинное животное.