Глава 52
«Ты его получишь!»
Ли продолжала работать в прачечной, и это портило ей кровь. Она ходила как в воду опущенная и даже не сговорилась пойти куда-нибудь на Новый год: на душе у нее кошки скребли, и ей было не до веселья.
Мы с Питером и Марком сговорились собраться у Питера и пойти на Таймс-сквер смотреть фейерверк. Я пригласил Ли пойти с нами, и она сразу же согласилась: она явно надеялась, что Марк сообщит ей какие-нибудь новости про Моше Лева. В тот вечер я впервые в жизни увидел в еврейском доме рождественскую елку: правда, елочка была совсем крошечная и ее засунули в дальний угол куотовской гостиной, но это была настоящая рождественская елка, увешанная игрушками, усыпанная серебристыми блестками и увенчанная позолоченной звездой. Около елки сидел за роялем Марк Герц и наигрывал какую-то простенькую джазовую мелодию.
— А, вот и наша палестинка! — воскликнул, он, увидев Ли, и перешел на «Атикву», которую закончил эффектным глиссандо.
Свои новости про Моше Лева Ли таки получила. Марк, не тратя даром времени, рассказал, что он получил письмо от своего двоюродного брата: тот написал из Южной Африки и попросил его позвонить Леоноре и передать ей привет.
— По всему видать, Моше в вас души не чает, — сказал Марк. — Он пишет, что его жена и все его семейство на вас надышаться не могли.
Марк объяснил, что Моше Лев года на два уехал по делам службы в Южную Африку — вместе с женой и всеми чадами и домочадцами — и сейчас живет у своего богатого брата, у которого огромный дом в Кейптауне.
Я не мог не восхититься тем, как Ли восприняла это известие. Она сказала несколько теплых слов про детей Моше, выпила коктейль из взбитых яиц с ромом и ушла, объяснив, что едет на какую-то вечеринку. Я знал, что на самом деле она едет домой зализывать раны, но Питер и Марк ведь и понятия не имели, что слова Марка были для нее ударом в солнечное сплетение.
Мы обсуждали вопрос о том, стоит ли нам отважно бросить вызов мелкой, противной измороси и все-таки пойти на Таймс-сквер, когда появились доктор Куот с женой. В своей обычной, вежливой, неотразимой манере он предложил нам вместе с ними встретить Новый год и принес несколько бутылок шампанского, которые, по его словам, ему чуть ли не насильно всучил какой-то пациент-бутлегер. Так что в полночь мы стояли с бокалами в руках вокруг рояля и пели «За счастье прежних дней».
— Я поднимаю тост, — сказал доктор Куот, — за счастливый тысяча девятьсот тридцать третий год, за нашего нового президента и за новую работу Питера, сулящую хорошие заработки.
— Это бег наперегонки, — сказал Питер, когда доктор и миссис Куот удалились. — Сумею я продать свой рассказ до того, как мне позвонит Голдхендлер? Если сумею, то я пошлю Голдхендлера ко всем чертям.
Питерово собеседование с королем реприз прошло удачно — по словам Питера, даже чересчур удачно, — и он со дня на день ожидал звонка: как только откроется вакансия.
Около часу ночи мы с Марком шли пешком по направлению к Центральному парку. Дождь кончился. Сквозь лохмотья туч проглядывала луна, освещая гуляк-полуночников, которые бегали по мокрой черной улице и дудели в рога.
— Что ты думаешь по поводу рождественской елки? — спросил я.
— Видишь ли, — сказал Марк, пожав плечами, — как говорит Питер, его отец считает, что еврейские дети не должны чувствовать себя ущемленными. Как будто слова «еврей» и «ущемленный» — это не одно и то же.
— Почему? Я никогда не чувствовал себя ущемленным.
Марк бросил на меня взгляд искоса и не ответил.
— А что вообще, по-твоему, должны делать евреи, Марк?
— Делать с чем?
— С тем, что они евреи.
— Изобрести космический корабль и улететь на другую планету, пока не поздно.
На этом разговор застопорился. Мы шли молча. Я весь вечер ждал, что Марк скажет что-нибудь о моем университетском капустнике, который я уже неделю как дал ему прочесть. Когда мы свернули в переулок, ведущий к моему и его дому, я набрался духу и сказал:
— Видимо, «Лажа на Рейне» тебе не показалась смешной.
— Мне кажется, что Гитлер — это вовсе не смешно. Если в Германии все рухнет и он придет к власти, я не думаю, что кто-нибудь будет долго смеяться.