Если бы Бойд мог еще больше побледнеть, он бы побледнел, но он и без того был белым как саван. Дрожащими губами он ответил:
— Еще нет.
— Крыса он, — сказал Голдхендлер. — Смердит в своей норе. — Он откусил от своей дыни, и мы все сделали то же самое; никогда в жизни я не ел такой сочной, такой сладкой, такой вкусной дыни. — Он и выглядит как крыса, — сказал Голдхендлер. — И нос у него дергается, как у крысы. — Он опустил ложку и поднял обе руки, согнув их, как крысиные лапы. — И руки у него воровские. Крошечные когтистые руки.
— Вы же знаете, он очень поздно встает, — сказал Бойд.
— Он не позвонит, — вставила миссис Голдхендлер. — Я предупреждала тебя насчет Эдди Конна еще тогда, когда ты его брал на работу.
— Точно, предупреждала, — подтвердил Голдхендлер, уписывая дыню. — Но ты ничего не сказала про его воровские руки. А зря.
— Он переметнулся к Хольцу, — сказала миссис Голдхендлер. — А то бы Хольц от тебя никогда не ушел. Хольц рассчитывает, что Эдди для него все, что нужно, украдет. Но ничего у него не выйдет. Года не пройдет, как Хенни Хольц вылетит с радио вверх тормашками. Без тебя он — как кукла чревовещателя, которая сама ничего сказать не может.
Голдхендлер, удовлетворенно чавкая, доел последний кусочек дыни.
— Крошечные когтистые руки, — повторил он. — Мне нужно было сразу же обратить внимание на его руки. — Он резко повернулся ко мне. — Так ты собираешься пойти на юридический?
— Я еще не знаю.
— Лучше пойди. У нас надо работать.
— Я умею работать, — сказал я, не раздумывая.
Голдхендлер обратился к рекламистам:
— А эта блядь с лягушачьим голосом — она когда придет?
Никто и бровью не повел, ни мать, ни дети, ни бабушка с дедушкой, ни две улыбающиеся негритянки, которые как раз внесли серебряные подносы с едой. Я был явно единственным человеком за столом, которого шокировала голдхендлеровская лексика.
— Через пятнадцать минут, — ответил один из рекламистов.
— Она настаивала, — сказал другой. — Извини, Гарри. Ей придется в четыре часа прервать запись.
— Ничего, подождет, — сказал Голдхендлер. В этот момент служанка поставила перед ним — да поможет мне Бог! — полное блюдо мацы, окаймленной свиными сосисками.
— Это лучшее блюдо в Америке, — сказал мне Голдхендлер. — Попробуй.
— О, нет, спасибо, сэр.
Мне, как и Питеру, и большинству сидевших за столом, подали большую порцию филе-миньона и стакан молока. Миссис Голдхендлер, ее родители и рыжая девочка ели мацу со свиными сосисками.
— Какой у тебя был основной предмет в Колумбийском? — спросил Голдхендлер, поддев на вилку кусок сосиски и взяв ломтик мацы.
— Литература, — ответил я.
— Какая, по-твоему, самая смешная книга в мире?
Я взглянул через стол на Питера Куота. Он усердно резал свой филе-миньон, и на губах его извивалась едва уловимая усмешка.
— «Дон-Кихот»? — спросил я.
— Один длинный анекдот, — сказал Голдхендлер. — Старый псих дает переломать себе все кости, потому что думает, что он рыцарь: и это на тысячу страниц. Отлично, но скучно.
— «Гаргантюа и Пантагрюэль»?
— Музейная древность!
— По-моему, самая смешная книга — это «Тристрам Шенди», — вставил мальчик в бейсбольном костюме.
— По-твоему? — презрительно повернулся к нему Голдхендлер. — А много ли ты читал Мольера?
— Ты имеешь в виду по-французски, папа?
— На чем же еще, засранец ты этакий? На санскрите?
— На французском я читал только «Мещанина во дворянстве» и «Мизантропа», — осветил Зигмунд, покраснев. — А по-английски — большинство остальных его пьес.
— Нынешним летом ты прочтешь по-французски всего Мольера, все пьесы до одной, понял? И после каждой пьесы будешь мне докладывать.
— Хорошо, папа, — ответил Зигмунд, глядя прямо перед собой.
— Какой самый смешной образ у Шекспира? — спросил меня Голдхендлер.
Я увидел, как напротив меня Карл беззвучно сложенными губами сказал: «Фальстаф». Я и без того собирался так ответить, что я и сделал.
— Фальстаф? Чепуха! Да что смешного в Фальстафе? — безапелляционно сказал Голдхендлер. — Кто такой Фальстаф? Это всего-навсего старый жирный ворюга и жалкий трус. Лгун, обжора, алкаш, бабник, сутенер, бахвал, забияка, мошенник и совратитель малолетних! Есть ли хоть один порок, которого у него нет? Есть ли у него хоть одно достоинство? Фальстаф — это бесполезное, ни к чему не годное, презренное, омерзительное ничтожество! Так что же смешного в Фальстафе?