Из гостиной доносились взрывы смеха. Уже с лестницы я увидел Голдхендлера: он сидел в костюме и при галстуке, причесанный и чисто выбритый и читал какую-то рукопись. Он заметил меня и поманил пальцем. Я вошел.
— Вот этот парень сейчас раздумывает, кем ему стать: юристом или писателем, — сказал он.
Двое людей — усатый мужчина и женщина с необыкновенно красивыми ногами — сидели против Голдхендлера на диване и все еще смеялись.
— Может, вы ему поможете сделать выбор? — сказал Голдхендлер мужчине, ехидно усмехаясь.
Я поперхнулся, и у меня подкосились колени. Да ведь этот мужчина был не кто иной, как Эрнест Хемингуэй, а «блядь с лягушачьим голосом» — Марлен Дитрих собственной персоной. Поодаль, онемев от восторга, сидели двое рекламистов.
— Вы думаете, вы сможете стать писателем? — спросил меня Хемингуэй.
— Не таким, как вы, — сказал я сдавленным голосом. — Таким, как вы, — никогда.
— Это еще нужно выяснить, — ответил он мягко. — Чтобы выработать свой стиль, нужно много работать.
Марлен Дитрих, повернувшись к Голдхендлеру, сказала голосом, словно доносящимся с киноэкрана, — таким он был киношным и типично дитриховским:
— Это ужасно смешная вещь, мистер Голдхендлер. — Она повернулась к Хемингуэю. — Вам не кажется?
— Словно для вас написана, — ответил Хемингуэй.
— Хорошо, я это сыграю, — сказала она Голдхендлеру.
Двое рекламистов подпрыгнули и кинулись в Голдхендлеру с поздравлениями. На меня больше никто не обращал внимания. Я вышел из комнаты и пошел вверх по лестнице. Когда я проходил через первую площадку, из своей комнаты выскочили Карл и Зигмунд, совершенно голые, хлеща друг друга полотенцами.
— А, привет! — воскликнул Зигмунд.
Пока я проходил мимо них, они продолжали свою полотенечную драку. В кабинете Питер все еще остервенело стучал на машинке, а Бойд лежал на диване, попыхивая сигаретой.
— Пожалуй, я попробую, — сказал я.
Питер, не переставая печатать, улыбнулся мне. Бойд показал рукой на ящики:
— Начинай копать. Нам нужны свежие остроты.
Я снял пиджак и галстук и повесил их на распялку в шкаф, затем снял ботинки — ибо, судя по всему, здесь так было принято — и выволок из шкафа на пол кипу журналов «Колледж хьюмор». Я не был уверен, что смогу работать как следует. Я все еще был не в своей тарелке — и не только потому, что познакомился с Хемингуэем и Марлен Дитрих. Встреча с двумя сыновьями Голдхендлера потрясла меня почти так же. Это были первые необрезанные евреи, которых я видел в своей жизни.
ЧАСТЬ III
«Апрельский дом»
Глава 57
Джаз Джекобсон
Пятница. 14 сентября 1973 года
Я сижу в кресле в номере-люкс на восемнадцатом этаже отеля «Апрельский дом — Шератон», держа на коленях блокнот. Вчера я проводил Джен в Израиль.
Позавчера Сандра позвонила из Израиля, разбудив нас около часа ночи, чтобы сообщить, что она решила остаться там насовсем, стать израильтянкой и пойти в армию, чтобы как можно скорее развязаться с тамошней всеобщей воинской повинностью. Мы попросили ее не принимать окончательного решения до тех пор, пока кто-нибудь из нас не прилетит в Израиль, чтобы все обсудить.
— Это ничего не изменит, — заявила она. — Прилетайте, если хотите, но это будет пустая трата времени.
Я не мог бросить работу, чтобы еще раз лететь в Израиль, поэтому Джен уложила чемодан, а я позвонил своей секретарше и попросил ее заказать нам обычный номер в отеле «Сент-Веджис». Но все отели Манхэттена оказались забиты из-за проходившего там съезда маклеров по продаже автомашин, и так-то вот мы и оказались в этом проклятом отеле, в котором я еще ни разу не останавливался с тех пор, как через три дня после Перл-Харбора я вышел через его вращающуюся дверь в декабрьскую пургу, — причем в том самом номере, в котором я когда-то жил вместе с Питером Куотом, а потом спал с Бобби Уэбб. И вот сейчас я провел здесь ночь вместе с женой и призраками давно минувших дней, и вчера я проводил Джен в аэропорт.
— Ради всего святого, уговори эту дуру вернуться домой, — сказал я Джен на прощанье, — или сама оставайся там.
— Кто знает? — бросила Джен через плечо, направляясь к отверстию металлодетектора. — Если у нее есть разумные причины, то, может быть, я и сама стану израильтянкой и тоже пойду в армию.
И вот теперь я сижу и жду двух телефонных звонков: одного — от нее из Израиля, и еще одного — от некоего пришельца с другой планеты по имени Джаз Джекобсон.