Теперь несколько слов о моей слегка сумбурной встрече с Джекобсоном и Ошинсом. Когда они пришли ко мне в номер, куда должны были принести обед, я был в ермолке. До того я читал отрывок из Торы, и я полагал, что мне незачем снимать ермолку перед встречей с двумя евреями.
Джекобсон посмотрел на меня, как космический пришелец с Бетельгейзе на индейца с перьями в волосах. Но Ошинс меня поразил. Он принял, как должно, и ермолку и фолиант на иврите и заключил меня в объятия.
— А фрумер йuд! — воскликнул он на отличном идише. — А шоймер шэбес! (Верующий еврей, соблюдающий шабат!)
После этого он тут же, с места в карьер, стал напевать на иврите субботний гимн, щелкая пальцами, и пустился пританцовывать, как мужчины порой делают в синагоге. Это была вовсе не пародия: он двигался легко и изящно. Затем он и меня втянул в танец, и вот так-то мы оба — прославленный фарсовый комик и ничтожный налоговый юрист — начали самозабвенно отплясывать хасидский танец в той самой комнате, где несколько десятилетий тому назад Бобби Уэбб и я поклялись друг другу в любви. А рядом оторопело стоял Джаз Джекобсон, таращась на нас сквозь свои фирменные очки и, как видно, не зная, что сказать, но при этом явно довольный, что мы с Ошинсом нашли общий язык.
Пока мы танцевали, Ошинс начал варьировать слова гимна, переходя с иврита на идиш.
— «Этот боров, — пел Ошинс, косясь на Джекобсона, — совокупляется со своей тещей. Вообще-то, в этом нет ничего страшного, но она такая жаба».
На идише эти слова рифмуются. Не знаю, смешно ли это на бумаге, но я от хохота свалился на диван.
— «Этот боров, — продолжал Ошинс, танцуя уже один, — ест собачье дерьмо в Йом-Кипур, без ермолки на голове и не сотворив молитвы».
Затем он снова перешел на иврит и продолжал петь и танцевать, пока я старался взять себя в руки и снова обрести серьезность. Джекобсон мог бы распознать слово, означающее борова — «хазир», — но Ошинс употреблял выражение «давар ахер» (другое создание) — талмудический эвфемизм, обозначающий то же самое животное; а этого Джекобсон уже понять не мог. Он лишь стоял, неуверенно улыбаясь.
— Что я вам говорил? — сказал мне Джекобсон. — Он лучший в мире импровизатор. Что вас так насмешило? Что он поет? Песня очень смешная?
— «Ун дер давар ахер, дер ам-арец, — пел Ошинс, пританцовывая все быстрее. — Этот боров, этот невежда, вытирает мне задницу языком, когда я прошу».
Ладно, хватит. Он все продолжал и продолжал, а я катался по дивану, давясь от смеха. Это действительно было очень смешно из-за несоответствия между словами древнего гимна, неподдельным танцем Ошинса и непристойностями, не понятными Джекобсону. Наше веселье было прервано появлением официанта с тележкой. Обед я заказал в пятницу, заранее подписав счет, чтобы в субботу мне ничего не нужно было писать. Когда официант накрыл на стол, Джекобсон сказал:
— Салат «нисуаз»? Зачем? Я терпеть не могу салат «нисуаз».
Ошинс впервые произнес фразу по-английски:
— Дурак, — сказал он Джекобсону. — Он же соблюдает кошер, а сегодня шабес.
— Что такое шабес? — спросил Джекобсон, все еще недовольно косясь на салат.
— Суббота, — сказал я.
— Разве сегодня суббота? — спросил Джекобсон. — Да, кажется, да. Вы что, Гудкинд, верующий? Потому-то вы и напялили себе на голову эту штучку?
— Вы можете заказать себе что-нибудь другое, — сказал я. — Но вам придется заплатить наличными. Подписать сегодня счет я не могу.
— Вы шутите! — воскликнул Джекобсон, но поднял трубку и снова вызвал официанта.
— Дурак! — сказал ему Ошинс. — Он не может ничего писать в субботу.
— Почему? — спросил Джекобсон.
— Я шесть лет учился в иешиве, — сказал мне Ошинс. Он безупречно пропел первые строки из талмудического трактата Брахот, пока Джекобсон обсуждал с официантом меню и заказывал себе жареных моллюсков с канадским беконом.
Как только мы за обедом начали обсуждать пункты договора, дело пошло быстро. Когда Питер вернется со Стейтен-Айленда, его ждет преприятный сюрприз. Мы быстро договорились о миллионном авансе «на бочку» и о солидных процентах с будущих прибылей. Единственное условие, которое поставил Джекобсон, заключалось в том, что роман должен занять первое место в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк тайме», как было в свое время с романами «Сара лишается невинности» и «Путь Онана». За такие деньги это достаточно разумное условие. Я, правда, попытался его снять, но мне это не удалось.
— А что, если он не займет первого места? — спросил я.