— Бойд! — позвал он.
Бойд подбежал к столу; Голдхендлер протянул ему карточки. Бойд проглядел их и как-то странно на меня взглянул.
— Откуда ты это выкопал? — спросил Голдхендлер.
Я указал на кипу журналов, громоздившихся подле моего стула.
— Что? «Истина»? Брось это дерьмо.
— Сэр, я их немного сократил. Стиль в те времена был чересчур витиеватый.
Голдхендлер и Бойд обменялись быстрыми взглядами.
— Устал? — спросил Голдхендлер.
— Немного.
— Иди домой.
Я с удовольствием надел ботинки, пиджак и галстук.
— Когда мне завтра приходить? — спросил я Бойда.
— Когда хочешь, — ответил Бойд.
Эта острота из «Истины» попала в пародию на Руди Валли, которую исполнила Марлен Дитрих. Когда она сказала своим глубоким грудным голосом: «О нет, Руди, никто не совершенен», публика захохотала и разразилась аплодисментами, а я был так горд, словно я написал «Мещанина во дворянстве».
День за днем перетасовывая карточки, я то и дело набредал на хорошо знакомые мне старые похабные анекдоты: здесь они имели куда более приличную форму и звучали далеко не так смешно, но это были те же самые шутки.
— О, да, — сказал Бойд, когда я ему указал на это, — используй их, как считаешь нужным. Просто делай их с поцелуями.
Я был тогда ходячей антологией похабных анекдотов. Когда я учился в колледже, моя отточенная на Талмуде память, скучавшая от отсутствия возможности заучивать древнюю мудрость, впитала в себя десятки таких анекдотов, и благодаря им я на всех мальчишниках был душой общества. Поэтому, когда выкапывание острот шло у меня не очень бойко, я обогащал свою картотеку тем, что рылся в памяти и находил несколько анекдотов, добавляя в них поцелуи. Некоторыми из них Голдхендлер не преминул воспользоваться.
Как-то, когда я проработал у Голдхендлера уже неделю, я поздно вечером сидел и рылся в журналах, а Голдхендлер, Питер и Бойд перерабатывали текст песенки, написанной для Кейт Смит (читатели постарше должны помнить эту фамилию): там пародийно использовалась опера «Аида». Певица сказала, что песенка недостаточно смешная, и теперь они пихали туда все сколько-нибудь подходящие остроты, какие попадались под руку. Я рискнул вмешаться:
— Может быть, можно как-то обыграть само имя Аида?
Усталый и нервный, Голдхендлер огрызнулся:
— Например?
— Например, пускай певица споет примерно такое: «Я — Аида, из дома Аидиш…»
Бойд, не шевельнув на лице ни одним мускулом, переспросил:
— Аидиш?
— Ну да! Аида Аидиш.
Никто не засмеялся. Бойд, Питер и Голдхендлер взглянули друг на друга и кивнули.
— Идет, — сказал Голдхендлер.
Говорят, что, впервые услышав сочетание «Аида Аидиш», Кейт Смит так и покатилась со смеху. После этого добрый год или дольше, как только у нас во время работы возникала заминка, Голдхендлер поворачивался ко мне и говорил: «А ну-ка, Финкельштейн, выдай нам еще одну Аиду Аидиш!» Он всех нас постоянно называл Финкельштейнами — в тех случаях, когда он не называл нас Рабиновичами.
Больше всего я завоевал расположение Голдхендлера, думаю, следующим случаем. Просматривая книжки с текстами старинных водевилей, я наткнулся на определенную жемчужину, которую немедленно и перепечатал на карточку:
ОСКОРБЛЕНИЯ:
ПАТРИЦИЯ. На этой фотографии я снята со стадом свиней.
МАЙКЛ. А, вижу. Ты, конечно, та, которая в шляпке.
Просматривая карточки, Голдхендлер наткнулся на эту шутку и тут же вставил ее в текст какой-то своей программы.
— Отличная хохма, Финкельштейн! — одобрил он.
Итак, намек на то, что человек — это животное, представлялся ему подходящим предметом для упражнения в остроумии. Мне казалось, что придумывать такие остроты — легче легкого. Я сел и за пару часов сочинил добрый десяток. Вот некоторые примеры:
— Сколько пальцев на ноге у обезьяны?
— Сними ботинок и посмотри.
— Сколько ребер у осла?
— Сними пиджак, прощупаем.
— Сколько волос на рыле у свиньи?
— Будешь завтра утром бриться, посчитай.
Когда вечером Голдхендлер просматривал плоды моих трудов, а я сидел рядом, он наткнулся на эти карточки и, вытягивая их одну за другой, каждый раз удовлетворенно кивал:
— Отличные хохмы, Рабинович! Откуда?
— Я сам их придумал, — ответил я. — Это все вариации одной и той же темы.
Прищурив глаза, Голдхендлер благосклонно посмотрел на меня сквозь сигарный дым и, выбрав шутку про свинью, положил ее себе на стол, за которым он собирался работать всю ночь.