— Иди домой, отдохни.
Среди моих обязанностей с самого начала было маркирование картотеки острот с помощью картотечных разделителей, снабженных выступами с маленькими зелеными целлулоидными окошечками, в которые нужно было засовывать бумажки с напечатанными на них названиями тем. Некоторое время этим занимался Питер, но он дошел лишь до «девушек», «дедушек» и «дядюшек». Теперь эта работа была поручена мне. Я заметил, что под зеленым целлулоидом слово, напечатанное через обычную ленту машинки, было очень плохо видно. Не знаю уж, как меня осенило, но я проделал такой эксперимент: я напечатал слово «теща» не через обычную, а через красную ленту и подсунул бумажку под целлулоид. Словно по волшебству, «теща» проступила через целлулоид очень отчетливо. Спросите у вашего домашнего нобелевского лауреата по физике, какова природа этого оптического чуда. Я знаю только одно — что мой эксперимент удался. Первым мое усовершенствование заметил Питер Куот.
— А ну-ка, вынь бумажку! — сказал он.
Я вынул. Воскликнув: «Черт возьми!», Питер показал этот трюк Бойду. Тот испытующе поглядел на меня и позвал Голдхендлера. Увидев, как хорошо видны сквозь зеленый целлулоид мои красные надписи, Голдхендлер кликнул жену и детей. Миссис Голдхендлер позвала своих родителей. В конце концов с нововведением ознакомились все в доме, в том числе две горничные, кухарка и толстая негритянка по имени Сардиния. Родители миссис Голдхендлер возбужденно обсуждали все это на идише, а Сардиния, кухарка и горничные закатывали глаза и тараторили на бруклинском негритянском диалекте. Даже Зигмунд и Карл преисполнились ко мне уважения. Раньше они обыгрывали меня в шахматы и в пинг-понг и смотрели на меня свысока; но теперь я сделал нечто такое, что можно было сравнить с изобретением колеса или с открытием четвертого изменения. На этом мой испытательный период закончился. Отныне я был полноправным членом голдхендлеровского сумасшедшего дома. Казалось, я был рожден для него.
В тот же вечер — точнее, это было, наверно, около часа ночи, когда мы все как раз собирались пойти есть, — Бойд отвел меня в сторону:
— Шеф хочет тебя видеть. Он бреется.
Не без трепета я вошел в гигантских размеров спальню Голдхендлера. Миссис Голдхендлер, одетая в неглиже, сидела в шезлонге, держа перед глазами книгу. Сквозь открытую дверь, ведущую в ванную комнату, я увидел Голдхендлера: он стоял с густо намыленным лицом, голый по пояс, наклонившись к зеркалу. Увидев меня, он поманил меня бритвой:
— Ну так что, Финкельштейн, хочешь с нами работать?
— Вы хотите взять меня на работу?
Голдхендлер обнял меня голой волосатой рукой, и я почувствовал, как по всему моему телу разливается теплота удовольствия.
На следующий день истекал срок, в течение которого я мог зарегистрироваться для обучения на юридическом факультете. Я проснулся около полудня и под теплым сентябрьским солнцем отправился в Колумбийский университет. Сквозь двери корпуса имени Эйвери сновали туда и сюда мои потенциальные однокурсники с толстыми фолиантами в руках. Я сел в тени на каменную скамью и стал глядеть, как они входят и выходят. Я просидел там, наверное, не меньше часа. Потом я вернулся домой, пообедал и завалился спать — и проснулся незадолго до ужина.
— Я собираюсь работать у Гарри Голдхендлера, — объявил я за столом. — Даже если я пойду на юридический через год, я все равно буду моложе большинства своих сокурсников. Он дает мне для начала двадцать долларов в неделю.
Эту цифру мне накануне шепотом сообщил Бойд, когда я, уже на рассвете, уходил от Голдхендлера.
Папа скривил рот и кивнул. Он ничего не сказал.
— Что ж, глядишь, это и к лучшему: ты немного повзрослеешь, прежде чем начнешь серьезно заниматься, — сказала мама. — Двадцать в неделю — это совсем неплохие деньги. Но, может, ты одновременно начнешь и делать рекламу для прачечной? Папа платит рекламистам бешеные деньги, а они пишут невесть что.
— Я рассказала Берни, чем ты сейчас занимаешься, — сказала Ли; Берни был ее ухажер, молодой педиатр. — Берни считает, что ты дурак, если хватаешься за такую халтуру, как работа для радио, вместо того чтобы постараться получить серьезную профессию. Может быть, тебе стоит потолковать с Берни. У него точно есть голова на плечах.
Я пропустил это предложение мимо ушей. Берни вообще-то был неплохой парень, если сравнивать его со всеми шлимазелами, которые раньше увивались за Ли: всех их, да и ухажеров Фейги тоже, «Зейде» называл не иначе, как шлимазелами. Но «Зейде» ошибся: Берни позднее стал для Ли хорошим мужем, и он был совсем не шлимазел, светлая ему память!