Из приемника раздался знакомый густой бас, певший с наигранной веселостью вступительную песенку к программе:
Должен признаться, что за пределами голдхендлеровского дома программа звучала для меня точно так же, как любая из прежних программ Хенни Хольца, которые я слушал годами. Это было то же самое безудержное смехачество — не лажа, не одурь, не сапоги всмятку и не цирлих-манирлих, а обычная смесь анекдотов и песенок. Эдди Конн проделал добротную, абсолютно профессиональную работу. Пока я размышлял обо всем этом, в кабинет вошел кузен Гарольд с тарелкой куриного салата.
Кузен Гарольд к тому времени уже подал заявление о приеме на медицинский факультет одного швейцарского университета. Чтобы повысить свои шансы на поступление, он изменил имя. Мы все еще называли его Гарольдом, но по документам он был мистер Гарри Гренвилл. Позднее, когда психиатру стало модно быть евреем, он переименовался обратно. Сейчас кузен Гарольд официально зовется доктор Хаим Рудкинд. В те годы, когда он учился в Швейцарии, мы постоянно переписывались, и главное, о чем он мне писал, — это о своих подвигах на ниве совокупления. А поскольку моя сексуальная жизнь была тогда нулевой, я в ответ описывал ему свою работу у Голдхендлера.
Держа тарелку на коленях, Гарольд, или Гарри, молча ел салат, пока не начались рекламы. Тогда он доверительно спросил:
— Скажи, Дзйв, ты трахнул кого-нибудь из хористок?
— Нет, Гарольд. По правде говоря, я еще никогда никого не трахал.
— Как так? Почему? У тебя нет знакомых девушек?
— У меня пропасть знакомых девушек.
— Почему ж ты их не трахаешь?
— Они мне не дают.
— Что за чушь! Нужно быть твердым и трахать их, что бы там ни было.
— Даже если они говорят «нет»?
— Особенно если они говорят «нет». Когда они говорят «нет», это на самом деле обычно означает «да».
Рекламы окончились, и в эфир вернулся Хенни Хольц. Кузен Гарольд, покачивая головой, ушел. Он впустую расточал на меня свои советы с тех пор, как нам обоим было пятнадцать. Затем в кабинет вошел сияющий «Зейде». Фейгин первенец! Мальчик! И уж там Маркс или не Маркс, а младенец был приобщен к еврейству в полном согласии с еврейскими обрядами и законом. В это время Хенни Хольц шутил о чем-то с певицей, и публика то и дело разражалось хохотом.
— Ну! А я-то думал, ты сидишь и занимаешься.
— «Зейде», прости! Мне нужно прослушать эту программу.
— Что они говорят? Чему они смеются? Переведи мне! — попросил «Зейде».
В эфире прозвучал анекдот. из нашей картотеки:
«ДЕВУШКА. Хенни, я не выйду за тебя замуж, даже если ты останешься единственным мужчиной на свете!
ХЕННИ ХОЛЬЦ. Конечно, не выйдешь: ведь тогда тебя до смерти затопчут в давке».
Я перевел. «Зейде» сморщил свой широкий крестьянский нос и скривился в грустной улыбке:
— И этим-то ты зарабатываешь на жизнь? Исроэлке пропал.
И он вышел, покачивая головой, как кузен Гарольд.
Когда я вернулся в квартиру Голдхендлеров, там все всё еще сидели в гостиной, сгрудившись вокруг приемника. Голдхендлер, как раз закуривавший длинную сигару, злобно осклабился:
— Ну, слышал?
— Да.
— Ну, и что? — спросила миссис Голдхендлер.
Все обратились ко мне: Голдхендлеры, их сыновья, старики-родители, Бойд, Питер Куот, строивший жуткие гримасы, и даже маленькая дочка.
— Смердопердение, — сказал я.
— Смердопердение? — взревел Голдхендлер. — Да это было щелкоперство века! Весь американский народ поднялся как один человек от Атлантики до Тихого океана, чтобы срать на это радио, — все, кроме тех, у кого запор, да и те старательно пердели!
— Это была не очень хорошая передача, — сказал я и пошел наверх выкапывать остроты. Нам нужен был свежий запас.
Нам всегда нужен был свежий запас, чтобы на Гарри Голдхендлера продолжал обрушиваться водопад денег со скоростью две тысячи долларов в неделю. Вам, может быть, интересно, каким образом сын Соломона Безбожника дошел до того, что застолбил себе этот дурацкий Клондайк? Я сначала тоже этому дивился. Бойд постепенно рассказал мне, как было дело.