— Да ведь любая здешняя студия «короля реприз» с руками оторвет! — уверял он нас. — У них тут людей, которые умеют писать смешно, — раз, два и обчелся. От заказчиков отбоя не будет.
На следующий вечер Голдхендлер с женой заглянул к нам в коттедж по пути в «Китайский кинотеатр», где должна была состояться премьера нового фильма с Джоан Кроуфорд. О том, что ему не продлили контракт, шеф даже не упомянул, он говорил только о текстах для Нидворакиса, и оба они явно хотели покрасоваться своими туалетами. Миссис Голдхендлер сообщила, что «Джоан» пригласила их на вечеринку после премьеры. На Голдхендлере был белый смокинг, а на его жене — новое вечернее платье с нашитыми золотыми цехинами. Они ушли, сопровождаемые нашими комплиментами. Через два часа они вернулись и забарабанили в дверь.
— Мы помираем от голода! — заревел Голдхендлер. — В этой корчме есть что-нибудь поесть?
Мы предложили им бутерброды и выслушали их гневные излияния. Оказывается, с вечеринки им сделали от ворот поворот. Швейцар сказал, что их нет в списке гостей, и наотрез отказался позволить миссис Голдхендлер поговорить с «Джоан». Голдхендлер очень смешно изобразил этого швейцара — старого лакея со вставными зубами, плевавшегося во все стороны во время разговора. Мы катались со смеху, и это его подбодрило. Он умял бутерброд и с забавными преувеличениями пересказал нам дурацкий сюжет нового фильма, так что от хохота мы даже есть не могли. Для этого-то он к нам и приехал — чтобы подбодрить себя, разыгрывая спектакль перед своей верной публикой. Миссис Голдхендлер тоже смеялась, но в своем платье с цехинами она выглядела как на похоронах. Я никогда раньше не видел на ней никакой косметики, и теперь, нарумяненная и напомаженная, она производила очень нелепое впечатление. Ей больше шло, когда она не красилась.
В это время, когда у Голдхендлера и без того хлопот был полон рот, я допустил ужасную оплошность.
У бассейна я подружился с симпатичной девочкой — миниатюрной красоткой, у которой было несчетное число платьев и роскошный «линкольн» с открывающимся верхом. Я решил пуститься во все тяжкие и повел ее в ресторан «Бичкомер». Тут-то я и дал маху. Дело в том, что коронным напитком в «Бичкомере» был коктейль под названием «Нокаут для Кинг-Конга»: там было намешано черт знает что — несколько сортов рома, кокосовое молоко, толченый лед и специи. На вкус этот коктейль напоминал кокосовое мороженое, и подавался он в настоящей скорлупе кокосового ореха. Опрокинуть больше одного «Нокаута для Кинг-Конга» было довольно опасно: в лучшем случае вы могли полностью утратить вкус к пище, а в худшем — в беспамятстве свалиться со стула и что-нибудь себе повредить.
Но эта красотка была совершенно феноменальна: она выпила целых три «нокаута» и после этого раскололась. Она сообщила мне, что живет со своим братом, и сейчас она от него на третьем месяце. Голливуд — это и вправду кабак. Тут «Зейде» был прав.
Из-за этого-то все и произошло. На следующий день, когда я лежал в тяжелом похмелье, около четырех часов дня зазвонил телефон; Питер в это время был у бассейна.
— Алло! — простонал я в трубку. В ответ я услышал грозный рык Голдхендлера:
— Финкельштейн! Какой текст ты послал Николасу Нидворакису?
— Как какой? Тот, который мы сочинили вчера с Питером.
— Это точно? А ну-ка, посмотри у себя на столе.
Я подошел к столу. Там лежал текст для Нидворакиса, начисто перепечатанный в машинописном бюро, готовый к отправке. Так какой же текст я послал Нидворакису? Я с трудом вспомнил, как около полудня кто-то позвонил в дверь: я, страдая, выбрался из постели, взял со стола рукопись, сунул ее в заранее заготовленный конверт и вручил посыльному Нидворакиса. Тот уехал, а я снова лег в постель.
И тут я понял, что я натворил. У меня в комнате кроме перепечатанного текста для Нидворакиса была еще только одна машинописная рукопись: старая программа немецкого комика, откуда мы брали остроты для нидворакисовского текста. И эту-то рукопись я послал Нидворакису. Ничего не попишешь: пришлось признаться.
— Простите, шеф, — простонал я.
— Не важно. Где Рабинович? — спросил Голдхендлер; ярости как не бывало, тон у него теперь был чисто деловой.