— У бассейна.
— Позови его!
Пока Питер одевался, приехал Бойд с тремя мужчинами, которые тащили пишущие машинки. Они уехали. Работая с фантастической скоростью, Бойд, Питер и я, с помощью какой-то другой старой программы, стали сочинять новый текст для Нидворакиса, печатая как одержимые. У всех этих трех машинок был такой же шрифт, как у тех, на которых перепечатывали рукописи в машинописном бюро. Через час с небольшим перед нами лежала новая программа.
Бойд набрал телефон Голдхендлера.
— Он все еще здесь? — спросил он, понизив голос, а затем заговорил громко и бодро. — А, Ник, привет! Да, они только минут пять назад вернулись с пляжа. Текст лежал на столе целый день. Странно, правда? Да, конечно, я сейчас его привезу.
Бойд повесил трубку, закурил крепкую турецкую сигарету и вздохнул:
— Он пьян как сапожник. Налейте мне виски с содовой. Честное слово, шеф был просто великолепен. Это гигант, гений! Кто бы еще мог провернуть такое!
Попивая виски, он рассказал нам, что случилось. Нидворакис вернулся к Голдхендлеру, потрясая программой немецкого комика, он орал, топал ногами, угрожал Голдхендлеру судом, угрожал избить его до полусмерти, угрожал дать в «Верайети» на весь разворот объявление о том, что Голдхендлер плут, прохвост, пират, бандит и плагиатор. Сбывать ему старые программы! И за это брать с него деньги, которые он зарабатывал кровью и потом, зарабатывал ценой своего подорванного здоровья! Голдхендлер дал Нидворакису выкричаться, а потом предложил ему стакан виски и сказал, что он все объяснит и потом Нидворакис будет еще перед ним извиняться.
Объяснил он все вот как: «ребята», то есть Питер и я, в сочинении программ еще зеленые новички, и вот Голдхендлер привез с собой старые программы, чтобы мы могли поучиться, как нужно писать для комика, работающего на акценте, а ведь Нидворакис, объявил Голдхендлер, — это лучший такой комик на свете, все остальные комики ему и в подметки не годятся. Голдхендлер с радостью покажет ему все свои старые программы, на которых мы учимся писать. Если он найдет там хотя бы одну остроту, которая перешла из них в нидворакисовскую программу, — хотя бы одну, он, Голдхендлер, вернет Нидворакису все деньги, которые тот ему заплатил. Что же до этой новой программы, то она уже полностью написана и не имеет ничего общего с этой старой программой, которую Нидворакису прислали по оплошности. Сейчас же Бойд поедет в «Сад Аллаха» и привезет эту программу. Если в ней будет хоть малейшее сходство с программой, написанной для немца, он, Голдхендлер, готов всю жизнь работать на Нидворакиса бесплатно. И это ему будет только в удовольствие, потому что писать программы для такого замечательно артиста — это великая честь.
— Актеры все прирожденные идиоты, — заключил Бойд. — Нидворакис только что на колени не упал, он шефу руки целовал и заявил, что, конечно же, у него и в мыслях нет требовать сличать все старые программы, он верит Голдхендлеру как родному. Но, конечно, он до смерти хочет поскорее увидеть текст, так что я, пожалуй, поеду.
Меня никак не наказали за то, что я натворил, даже не вызвали на ковер. При следующей встрече Голдхендлер только покачал головой и укоризненным тоном доброго папаши произнес:
— Ой, Рабинович!
На том дело и кончилось. Может быть, теперь станет понятно, почему я так любил этого человека.
Через день иди два после кризиса с Нидворакисом в «Саду Аллаха» появился Скип Лассер, одетый как Боб Гривз. Это был седеющий грузный еврей лет сорока, а вовсе не двадцатилетний гак, так что впечатление его костюм производил совсем не такое, как у Гривза, но это был тот же самый костюм: спортивный пиджак, серые брюки, рубашка с незастегнутой верхней пуговицей, расписной галстук. Так, или более или менее так, одевались все голливудские революционеры, но Лассер их всех переплюнул своим кашемировым пиджаком английского покроя, фланелевыми брюками и высокомерной осанкой, которую оправдывали его бродвейские боевики и его безумно кассовые фильмы. Когда Морри Эббот нас обоих представил, Лассер лукаво, почти робко улыбнулся:
— А, так это вы те парни, которые спят и видят, как бы познакомиться с актрисочками?
— Мы бы не прочь, — сказал Питер.
— Это проще простого. Когда я вернусь в Нью-Йорк, я вас представлю нескольким актрисам.
Лассер приехал в Голливуд шлифовать сценарий, который он написал для Фреда Астера; и Голдхендлер, через посредничество Морри Эббота, получил задание нашпиговать сценарий остротами. Это сулило меньше денег, чем работа на МГМ, и было не так престижно, но зато Лассер предлагал восьминедельный контракт, а ведь Голдхендлер уже снял на все лето виллу, которая стоила бешеных денег. Они с Бойдом взялись сами писать программы для Нидворакиса, и он купил нам с Питером билеты обратно в Нью-Йорк. Он сказал, что, если к осени дела поправятся, он с нами свяжется.