Так почему же все-таки мы с первого взгляда влюбились в это жилище? Прежде всего, из него открывался великолепный вид: номер был на одном из последних этажей, и в окно мы видели небоскребы манхэттенского центра, которые днем выглядели как гигантские серые копья, вонзенные в облака, а по ночам превращались в сияющие золотым блеском башни — точь-в-точь как из квартиры Голдхендлера, если не считать того, разумеется, что здесь мы были внутри «Апрельского дома», несколькими этажами ниже его знаменитой светящейся вывески. Одна мысль об этом приводила нас в возбуждение.
Вскоре после того как мы въехали в этот номер, мы как-то столкнулись в вестибюле со Скипом Лассером. Спектакль «Джонни, брось винтовку!» после Бостона теперь пробовали в Филадельфии, откуда Лассер на день приехал по делам в Нью-Йорк. Мы пригласили его посмотреть наше новое обиталище. Лассер с откровенной завистью сказал, что оно куда лучше, чем его квартира; и так оно, наверное, и было. Наш номер был сущим кладом, доставшимся нам за гроши. Как-то давно нам довелось побывать в квартире Морри Эббота, которую тот сдавал в поднаем Скипу Лассеру: это была однокомнатная квартирка с ванной, откуда открывался вид на высотные гостиницы Ист-Энда.
— Отличная хата для вечеринок! — прокомментировал Скип Лассер. — Вам, ребята, очень повезло.
Он не возобновил своего прежнего предложения познакомить нас с актрисочками. Я давно уже спал и видел, как бы спознаться с хористками категории «А» из его спектакля, но у Лассера, конечно, были более важные дела на уме.
В вестибюле «Апрельского дома» все время околачивались такие знаменитости, как Скип Лассер, и почти такие же красавицы, как эти хористки. Из ресторана «Орхидея» день и ночь неслась танцевальная музыка. Пройти путь от Олдэс-стрит до этого роскошного вестибюля, вдыхать волшебный запах «Апрельского дома» означало выбиться в люди, подняться в гору, вылезти из грязи в князи — иными словами, прибыть наконец в «а голдене медине». За всю свою жизнь я, должно быть, ни разу не был так близок к тому, чтобы схватить свою плойку.
Не менее удивительным, чем мой подъем от Олдэс-стрит до «Апрельского дома», было то, как быстро я к этому привык. Для Питера Куота это была не такая уж головокружительная перемена. Он с детства видел вывеску «Апрельского дома» из окна своей спальни, и доктор Куот был человеком со средствами и со вкусом. Но теперь Питер жил в роскоши не на деньги своего отца, а на собственные. Это тоже был-таки да прыжок. И какое это было головокружительное ощущение, когда в день премьеры новой комедии Кауфмана и Харта мы впервые купили билеты не на галерку, как раньше, а один из первых рядов, и, прошествовав по проходу партера, гордо уселись среди старых седых толстосумов и их жен, увешанных мехами и драгоценностями. Или когда мы входили в такие рестораны, как «Динти Мур» или «Генри», и заказывали все, что хотели, — причем не за счет Гарри Голдхендлера, а за свой. Это была жизнь, должен вам сказать!
После того как мы обзавелись собственными апартаментами, изменился и наш статус у Голдхендлера. Мы больше не были его «хасидами». Мы являлись на работу около полудня — приходили пешком или приезжали на такси — и вечером вдвоем уходили ужинать. Иногда после этого мы возвращались на «ночную смену», иногда нет. Мы работали лучше, почти не пользуясь картотекой анекдотов. Голдхендлер больше не водил нас обедать и ужинать за свой счет, и ничто не вынуждало нас играть в пинг-понг, когда усталому шефу нужно было расслабиться или его сыновьям нужны были очередные жертвы. Еще до того как первая программа Лесли Хоуарда вышла в эфир, мы сумели написать несколько эпизодов впрок. Но при всем при этом у Питера гораздо быстрее шла его собственная литературная работа. И, конечно, мы, как и раньше, участвовали в составлении черновых набросков комических радиопрограмм.
Не думайте, однако, что Гарри Голдхендлер продавал нашу ученическую работу за бешеные деньги, а нам бросал объедки с барского стола — пусть даже эти объедки составляли по сто долларов на рыло. Над чем бы мы ни работали — над хохмами для Лу Блу, над радиотекстами, над программой Лесли Хоуарда, — он говорил нам, что писать. Затем он брал наши черновики и передиктовывал их заново с начала до конца. Он был хозяин, вдохновитель, главный хохмач и последний редактор. Даже хоуардовскую программу про международного вора он сумел местами улучшить. Диалог в манере Ноэла Коуарда он умел писать куда лучше, чем мы. Чтобы сделать такую программу, мы с Питером, в сущности, были ему вовсе не нужны, он запросто мог бы справиться и сам, так что моя просьба о прибавке была делом необдуманным и рискованным. Но его всегдашней проблемой была нехватка времени. Мы сберегали ему время. Так что свою прибавку мы, я думаю, отрабатывали. Он продолжал относиться к нам вполне дружелюбно, и мы все еще были для него то Финкельштейнами, то Рабиновичами. Но для остальных членов голдхендлеровской семьи мы стали полнейшей мразью — или, пожалуй, чем-то вроде Эдди Конна. Карл и Зигмунд нас едва замечали. Миссис Голдхендлер с тех пор, как мы переехали в «Апрельский дом», ни разу нам даже не улыбнулась. Мы совершили оскорбление величества уже одним тем, что возжелали освободиться от державного присутствия современного Бальзака, не говоря уже о нашем свинском корыстолюбии.