Когда, через несколько дней после встречи с Гарольдом, я пришел к родителям на субботний ужин, Ли взяла меня за пуговицу и потащила к себе в спальню.
— А ну, расскажи-ка про свою актрису.
— Какую актрису?
— Ладно, не притворяйся. Папа с мамой уже на стену лезут. Папа три ночи не спал.
Я словно очнулся от сомнамбулического сна.
— Гарольд! — сказал я. — Черт!
Ли вся дрожала от возбуждения. Шутка ли, в квартире Гудкиндов разыгрывалась классическая еврейская трагедия — ни дать ни взять идишистский театр. Что касается самой Ли, то она была благополучно помолвлена с приличным еврейским врачом Берни Куперманом, и через месяц предстояла свадьба. А в это время Исроэлке крутил роман с шиксой.
— Она ведь не еврейка, правда?
— Нет, она не еврейка. Но она очаровательна, и мы превосходно проводим время.
— Я бы охотно с ней познакомилась, — сказала Ли, одарив меня проницательным сестринским взглядом. — Нет ничего проще. Давай я сведу тебя на спектакль.
Субботний ужин прошел необычно тихо и мрачно.
— Кто тебе маниюорит ногти? — спросила мама, — Очень уж они у тебя чистые и опрятные.
— Я просто их обстригаю, и никто их не маникюрит, — ответил я.
— Раньше у тебя никогда не было таких красивых ногтей. Кто-то их наверняка маникюрит.
— Оставь его в покое, — сказал папа. — Если он говорит, что их никто не маникюрит, значит, их никто не маникюрит.
Если не считать этого диалога, о Бобби Уэбб не было сделано ни одного намека.
Поскольку, как вы знаете, Питер вышел из больницы, а Бобби жила со своей матерью, вы можете спросить, где же мы встречались. Но, как известно, после первой ночи — когда любовники уже любовники — оба они одержимы одним и тем же желанием, и это упрощает дело. Иногда я знал, что Питер если и придет домой, то глубокой ночью. Он был ярый игрок в бридж, и по понедельникам он неизменно уходил играть и возвращался не раньше двух-трех часов ночи. Так что понедельники были у нас с Бобби регулярными днями встреч. В понедельник вечером я садился в кресло с блокнотом, пытаясь придумывать смешные шутки, но работа не очень клеилась, потому что я больше смотрел в окно, где на башне небоскреба «Парамаунт» были хорошо видны светящиеся часы.
Спектакль заканчивался в одиннадцать вечера, но Бобби еще нужно было разгримироваться и переодеться. В другие вечера, примерно в десять минут двенадцатого, звонил телефон: это значило, что Бобби захотелось со мной поболтать. Но по понедельникам телефон не звонил, время тянулось нестерпимо медленно, и сразу после полуночи, обычно не позднее чем в пять или десять минут первого, звенел дверной звонок, я бежал открывать, и передо мной появлялась она, моя хористка категории «А», с любовным огнем в глазах и обворожительной, манящей улыбкой. Я втаскивал ее в комнату, и мы тут же начинали остервенело целоваться, и она делала все возможное, чтобы меня остудить: например, просила выпить или говорила, что проголодалась. Но по понедельникам все это было одно притворство.
О, эти понедельничные ночи в «Апрельском доме»! В Талмуде говорится: «Юность — это венок из роз, старость — это ложе из шипов». О седовласый налоговый юрист! О Боже, Бобби Уэбб, как розы стали тобою!
Глава 73
Ли выходит замуж
Я повел свою сестру Ли и доктора Берни Купермана в «Зимний сад» посмотреть спектакль «Джонни, брось винтовку!». Мы сидели в первом ряду партера, и через огни рампы Бобби бросала на нас обворожительные взгляды. Берни Куперман смотрел на нее во все глаза, а моя сестра Ли с улыбкой сжимала своими властными пальцами его руку. После спектакля мы все вместе пошли поужинать в ресторан морской пищи. Мы заказали хвосты омара, которые импортировал из Южной Африки дядя Йегуда — я думаю, здесь мне не найти места для того, чтобы рассказать, как дядя Йегуда обогатился на южноафриканских омарах, — и Берни Куперман добродушно-покровительственно, по-врачебному, подтрунивал над Бобби, что она воспринимала столь же добродушно и с юмором. Можно было ожидать, что моей сестре Ли Бобби не понравится, но этого не произошло.