— Почему бы тебе на ней не жениться? — спросила меня Ли на следующий день. Она вышла в экспедицию по магазинам — на закупки приданого — и по пути заглянула в «Апрельский дом».
— Ну что ты, Ли, ты же знаешь, почему.
— Послушай, она ведь может принять иудаизм, разве нет? Лучшей невесты ты не найдешь. Я же видела, как ты на нее смотрел, а она, по всему видать, от тебя без ума.
Подумать только, и это говорила Ли! Я обстоятельно объяснил ей, что мы с Бобби наслаждаемся прекрасным пламенем свечи, временно рассеивающей мрак, но свеча догорит к рассвету; однако Ли не могла уразуметь эту сложную концепцию. Ей не терпелось научить Бобби готовить гефилте фиш, хотя сама она ее готовить не умела. Ли, в сущности, никогда не любила гефилте фиш и поэтому так и не научилась ее делать. Во всяком случае, было ясно, что Ли воспринимает Бобби как мою будущую жену, а не как пару преходящих Хемингуэевских ляжек.
Голдхендлер предложил свои услуги в качестве свата; он видел Бобби на некоторых репетициях и пробах. Как-то, когда мы глубоко за полночь работали над каким-то текстом, он заметил:
— А та чернявая девочка — это, конечно, раввинская дочка?
Я только засмеялся.
— Финкельштейн, тебе бы на ней жениться. Она очень мила.
— Да ну, я с ней едва знаком!
Он, сузив глаза, лукаво посмотрел на меня сквозь сигарный дым и переменил тему.
Как-то в пятницу, после ужина, папа протянул мне Тору, открытую на той главе из «Книги притчей Соломоновых», где рассказывается, как «жена другого», Блудница «с коварным сердцем», обольстила «неразумного юношу» и завлекла его к себе в спальню, уверив его, что «мужа нет дома, он отправился в дальнюю дорогу». Простак пошел за ней, и кончилось тем, что «стрела пронзила печень его»: должно быть, муж вернулся раньше, чем его ожидали. Я не видел в этой притче никакой связи со своей собственной печенью. В конце концов, ведь это я обольстил Бобби, а не наоборот, и в любом случае у нее не было никакого мужа. Я отдал Тору папе.
— Ладно, папа, забудем это.
— Это не серьезно?
— Нет.
— Ты знаешь, мы с мамой в твою жизнь не вмешиваемся. Мы могли бы переселиться в Палестину или, может быть, на Гавайи.
— Папа, но это же нелепо! Есть из-за чего огород городить!
— Ли устраивает очень пышную свадьбу, — сказал папа, пытливо глядя на меня. — Может быть, даже чересчур пышную, но так хочет мама и Куперманы. Их поженит «Зейде». Ты будешь шафером. Все должно пройти как по маслу.
— Все пройдет как по маслу.
Папа протянул мне руку, и я ее пожал.
Бобби повела себя очень тактично, узнав, что на свадьбу Ли она не приглашена.
— Конечно, милый, я все понимаю, — сказала она. — Я ведь там буду ни к селу ни к городу. Рядом с твоим дедом и Бог весть кем еще.
Бобби симпатизировала моей сестре Ли, и она знала, что Ли тоже ей симпатизирует, потому что как-то вечером Ли пригласила нас обоих на ужин — черепаховый суп, устрицы, креветки по-креольски, морской еж в винном соусе и омарьи хвосты дяди Йегуды. Видите ли, она решила, что после свадьбы она будет держать у себя кошерный дом — из уважения к папе и маме, давшим молодоженам хорошее приданое, которое они собирали, кажется, еще с тех пор, когда Ли пешком под стол ходила: медовый месяц в Европе и десять тысяч долларов доктору Куперману, чтобы он мог открыть свой педиатрический кабинет в Манхэттене, в хорошем районе к западу от Центрального парка. Ну, а пока, до свадьбы, они наслаждались дома всякой некошерной «мерзостью».
Бобби поинтересовалась, где будет отпразднована свадьба («Ну да? В отеле «Алгонкин»!»), и сколько приглашено гостей (и она очень высоко подняла свои выразительные брови, когда я сказал, что больше трехсот), и будет ли на невесте платье со шлейфом, и как я буду одет (цилиндр, фрак, белый галстук бабочкой), и все такое прочее. И будет ли среди гостей кто-нибудь, кого она знает? Питер Куот? Да. Мэрилин Леви? Гм, да. Голдхендлеры? Да. Бойд? Да.
— Даже Бойд? Но он ведь вроде бы не еврей. Кажется, там будут все, кроме меня.
Стрела просвистела в воздухе и пронзила мне печень. Мы сидели, обнявшись, в кресле. Она обняла меня за шею: