— Что толку, Бобби? Это невозможно, так что… — ее рука с платком потянулась к глазам. — Ради Бога, Бобби, не плачь.
— Ничего, все в порядке. Просто меня еще никогда так не бросали…
Вжжжих! Снова стрела — в печень, резко и больно. Но мне в голову не приходило ничего путного, кроме цитат из Хемингуэя, Коуарда или Эдны Миллей.
— Срулик, останови такси, — сказала Бобби, — и не сиди как в воду опущенный. Переживем как-нибудь. Просто я устала и не в себе.
Но когда она на следующий день позвонила мне по телефону, голос у нее был ликующий.
— Милый, я победила! Хочешь — верь, хочешь — нет, но меня взяли в труппу нового мюзикла Роджерса и Харта. Меня приняли!
Она рассказала, что на пробе она встретила несколько старых подруг, и все они были в восторге от ее новых зубов.
— Все хористы от меня без ума, предупреждаю! — засмеялась она. — И послушай, я чувствую себя такой дурой, что устроила тебе вчера эту жалобную сцену. Я была такая измотанная. А теперь я счастлива, жизнь прекрасна, и не пообедать ли нам сейчас где-нибудь? Я помираю от голода!
Ну как иметь дело с таким переменчивым существом! Я позвонил Бойду, который проявлял завидные полководческие способности, собирая войска для боев на всех фронтах осажденной голдхендлеровской империи, и он скрепя сердце позволил мне прийти на репетицию Эла Джолсона на час позже.
— Послушай, Срулик, милый, — сказала Бобби, когда мы сидели в ресторане «Линди» и она уже все мне сообщила о своей новой работе, — я хочу сказать только одно, а потом давай забудем обо всем этом, ладно? Ты сделал меня счастливой. Ты изменил мою жизнь к лучшему, и я тебе за это по гроб благодарна. Понятно?
И мы снова договорились, что у нашей любви нет будущего и что мы хотим и ждем друг от друга только одного — быть счастливыми до тех пор, пока ее спектакль не уедет на гастроли из Нью-Йорка в Бостон.
— Это просто идеально, — сказала Бобби. — Я надолго уеду из Нью-Йорка, мне придется много работать, и я буду среди новых друзей в новой труппе.
Мы пожали друг другу руки и поцеловались, и она убежала в театр.
Две недели спустя она угрожала покончить с собой.
Ей грозило увольнение из труппы, и она очень нервничала. Оказалось, что они набрали слишком много хористок, и нескольких из них нужно было рассчитать с выплатой неустойки, и мы провели ужасный вечер накануне того дня, когда должен был упасть дамоклов меч. Все последние дни, пока шли репетиции, она была попеременно взвинченной или разгневанной, страстной или враждебной, доброй или злобной.
— Мне наплевать: пусть меня выгоняют! — кричала она. — Я не хочу ехать в Бостон. Я не хочу с тобой расставаться, я этого не вынесу. Я скорее умру! Может быть, мне лучше самой уйти, не дожидаясь, пока меня вытурят? Хочешь, я хлопну дверью? Или тебе наплевать, что я могу от тебя уехать? Что с тобой, живой ты человек или нет? И что вообще мы тут вместе делаем в одной постели?
Когда я провожал Бобби домой на такси, настроение у нас обоих было хуже некуда.
— Ладно, — сказала она, когда такси остановилось. — Ты хочешь от меня избавиться, мне это совершенно ясно. Что ж, пусть будет так. Ты от меня избавишься куда скорее, чем ты думаешь.
— Бобби, что ты имеешь в виду?
— Ты все узнаешь. — Она вышла из такси, и лицо у нее было белое как мел.
— Спокойной ночи, Бобби. Я завтра тебе позвоню.
— Спокойной ночи.
Не знаю, почему я до сих пор помню, что, когда я шел пешком обратно, я нес в руке сложенный зонтик. Но я это помню. Я пошел не в «Апрельский дом», а к родителям, которые жили от Бобби в пяти минутах ходьбы. Я хотел хорошенько выспаться. По правде говоря, я не очень-то верил, что Бобби может выброситься из окна, но на душе у меня было неспокойно.
Когда я наутро позвонил Бобби, мне, как всегда, ответил хриплый голос швейцара. Бобби жила на верхнем этаже, а телефон был внизу в холле.
— Бобби Уэбб? Одну минуточку! — сказал швейцар обычным для него хмурым тоном.
Я услышал, как зазвенел нажатый им звонок, а через некоторое время знакомый скрежет останавливающегося лифта. У меня от сердца отлегло. Если бы Бобби сейчас лежала, распластанная, на мостовой, швейцар уж наверное бы об этом упомянул.
— Алло! Кто это? — послышался в трубке ее голос, явно живой, хотя и не очень бодрый. — А, это ты! — краткая пауза. — Привет!
— У тебя все в порядке? — спросил я.
— Я очень плохо спала.
— Я тоже. Хочешь, вместе позавтракаем?
— Гм! Мне сейчас нужно принять хороший холодный душ и сломя голову бежать в театр.