Любопытно, что президент ни словом не упомянул о последней сенсации. Вице-президент ушел в отставку, и теперь — впервые в истории Соединенных Штатов — президент должен будет сам назначить себе преемника. Газеты кишат догадками и слухами о том, кто именно станет вице-президентом. Об этом говорят сейчас больше, чем о войне на Ближнем Востоке и об Уотергейте, но на эту тему президент в беседе со мной даже не обмолвился. В два часа ночи глаза у него стали смыкаться, а голос слабеть. Он довольно резко прервал свои разглагольствования и сказал, что я могу идти и что завтра он даст мне новые распоряжения.
Такой оборот дела заставил меня начать говорить раньше, чем я намеревался. Я все ждал и ждал, что он скажет о ближневосточной войне что-нибудь более конкретное, чем неопределенная фраза «мы не оставим Израиль в беде». Но он ничего не сказал. Однако же положение сейчас всецело зависит от того, что скажет или сделает этот печальный, отчаявшийся, затравленный, невероятно ненавидимый человек без пиджака, президент Соединенных Штатов Америки.
— Сэр, — решился я, — прежде чем уйти, разрешите мне сказать вам несколько слов?
Он кивнул.
— Вы как-то размышляли о том, каким вы останетесь в истории, — сказал я. — Господин президент, евреи — это народ с самой долгой исторической памятью. Израильтяне могут остановить наступление арабов, хотя те превосходят их в живой силе в двадцать пять раз. Могут с ними потягаться и могут их победить. Но с чем они не могут тягаться — это с производительностью советских военных заводов. В Израиле — всего три миллиона человек. Советский Союз снова убедил арабов идти умирать ради уничтожения Израиля, чтобы потом коммунистический лагерь мог захватить весь Ближний Восток. Такое бывало и раньше, и это происходит снова, господин президент. Только это и происходит.
— Знаю, — сухо сказал президент.
— Я хочу сказать, сэр, что судьба Израиля висит на волоске. Я не знаю последних разведывательных данных, но я знаю, что я чувствовал, когда я видел лицо Голды Меир. Если вы прикажете открыть воздушный мост, чтобы уравновесить советские военные поставки арабам — притом немедленно, сэр, — то самая долгая историческая память будет чтить вас во веки веков.
Я увидел, как загадочные, бесконечно усталые глаза президента засверкали. Я продолжал:
— Она будет чтить человека, который проявил величие, поднявшись выше своих сиюминутных политических забот и придя на помощь еврейскому государству.
Президент некоторое время молчал, глядя на догоравший камин, а потом устало заставил себя подняться с кресла.
— Ну что ж, — сказал он, — может быть, мне следует кое-кому накостылять по шее, чтобы они пошевеливались. А то государственный департамент и министерство обороны все время отфутболивают этот вопрос друг к другу.
Он вздохнул, снова взглянул на камин и добавил еле слышно, словно говоря сам с собой:
— Как бы то ни было, она не оставляет мне другого выхода.
Я не дам голову на отсечение, что он сказал именно это, но мне показалось, что я это услышал.
Он проводил меня до дверей и пожал мне руку:
— Вы оставались на борту, когда столь многие уже спрыгнули с корабля. Я это ценю. А теперь отдохните. Вам, может быть, скоро снова лететь.
Джем осторожно потрясла меня за плечо, и я проснулся.
— Мне очень жаль тебя будить, но тебя хочет видеть Питер Куот.
Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на диване в библиотеке, одетый, только без ботинок, пиджака и галстука. Я совершенно не помнил, как я уснул. Джен открыла шторы, и в комнату брызнул солнечный свет.
— Питер Куот? Какого черта?
— Он позвонил в девять утра, и я, дура, сказала ему, что ты здесь. Я никак не ожидала, что он тут же прыгнет в самолет и прилетит; но вот он здесь.
— Из Белого дома звонили?
— Нет.
— А из израильского посольства?
— Тоже нет.
— Что делается на фронте?
— Все то же самое.
У Питера Куота было угрюмое выражение еще тогда, когда я впервые увидел его в автобусе, отправлявшемся в лагерь «Орлиное крыло»; и угрюмая мина была его стандартной фирменной вывеской и в колледже, и в «Апрельском доме». На фотографиях, украшавших суперобложки его книг, он от раза к разу выглядел все угрюмее и угрюмее. Но ни разу еще я не видел его таким угрюмым, каким он предстал передо мной в тот момент. Джен подала нам кофе и пирожные. Он был не просто угрюм — он был в ярости.