Будучи почти сверстниками и живя всего лишь в нескольких кварталах друг от друга, мы с Гарольдом продолжали дружить еще долго после того, как Поль Франкенталь канул во мрак забвения, откуда его время от времени продолжает извлекать память. Франкенталь не фигурирует в моей основной истории, но в ее завязке он определенно сыграл немалую роль. Кроме того, разъяснив нам, чем большие мальчики занимались на пустыре, он проявил себя в своей истинной ипостаси — первого настоящего вестника Извне.
Глава 13
Вовне, или чем большие мальчики занимались на пустыре
Больших мальчиков можно было бы назвать самураями Олдэс-стрит. Некоторые из них были старшие братья ребят из нашей компании. Им было лет по четырнадцать-пятнадцать, и мы для них были жалкие букашки. Теплыми вечерами они стояли на перекрестках, покуривая сигареты и задирая больших девочек. Иногда они принимались гонять мяч, и в такие минуты мы старались не попадаться им на глаза. Кастовая система городских улиц, основанная на разнице в возрасте, могла бы стать благодарным материалом для социологов; возможно, они уже разрабатывают эту тему, получают на эти исследования федеральные дотации и выдают на-гора пухлые отчеты, которые пылятся на складах правительственного издательства, как непроданные пластинки Карузо и Галли-Курчи в музыкальном магазине дяди Йегуды. Во всяком случае, на пустыре большие мальчики занимались онанизмом.
В тот период моей жизни я знал о сексе не больше, чем о постоянной Планка. У меня была сестра, мы с ней спали на одной диван-кровати, а ванну принимали отдельно, и мне, конечно, было известно, что мое тело выглядит не так, как ее. Однако же наши родители отличались пуританской скромностью: у нас в доме не произносилось не слова, имевшего хотя бы отдаленное отношение к сексу. Иногда я увлекался той или иной девочкой (прежде чем мы покончим с Бронксом, я должен буду рассказать вам, по крайней мере, о Розалинде Кац), но я был совершенно невинен Я представления не имел, откуда берутся дети, но это не был для меня животрепещущий вопрос. Меня куда больше интересовало, как достать денег на мороженое.
Поль Франкенталь все это исправил.
Я до сих пор вижу эту картину, как в кино. Олдэс-стрит, сумерки, пятничный вечер — начинается шабес. Когда папа придет домой, он будет в парадном костюме и в шляпе, что означает, что он побывал в синагоге; но моя память прокручивает пленку того вечера, начиная задолго до его появления. Мы, дети, не сидим, как обычно, на ступеньках крыльца, а сгрудились в темном углу между крыльцом и стеной дома, около металлической трубы. Я стою, поставив одну ногу на трубу. Не спрашивайте меня, почему я помню эту подробность, но я ее помню — и буду, наверное, помнить всю жизнь. Может быть, в тот вечер мы собрались не на ступеньках, потому что там сидят девочки, а тема, которую мы обсуждаем, — это сугубо мужской разговор, первый такой разговор в моей жизни.
Поль Франкенталь с авторитетным видом, полный презрения к нашему невежеству, разъясняет нам, откуда берутся дети. Потрясенные и шокированные, мы едва верим своим ушам, но он разбивает вдребезги наш скептицизм, рассказывая, как он наблюдал, чем большие мальчики занимаются на пустыре. Большие мальчики, оказывается, делают движения, которые Поль описывает во всех подробностях и которые кажутся мне идиотски бессмысленными; и через некоторое время, по словам Поля, «оттуда» брызгает «зеленовато-белая жижица»: вот из нее-то и появляются дети.
— Твой папа засовывает свой болт в твою маму, понимаешь, и брызгает этой жижицей в щель, откуда она писает; так это и делается.
Таково было откровение Поля Франкенталя. Стало быть, все мы появились на свет в результате того, что наши папы изгадили наших мам, вбрызнув в них свою «зеленовато-белую жижицу».
В этот самый момент на улице появляется папа в своем парадном субботнем костюме.
— Исроэлке, пора ужинать, — говорит он нежно, поднимаясь по ступенькам в свете уличного фонаря.
Скребя подошвой о трубу, я отвечаю сдавленным голосом:
— Сейчас приду, папа.
Он почему-то останавливается на верхней ступеньке и смотрит вниз на кучку мальчиков, сгрудившихся в сгущающихся сумерках вокруг трубы. Поль Франкенталь заткнулся. Все остальные тоже молчат, и вид у нас, наверно, порядком смущенный. По крайней мере, у меня. Постояв с минуту, папа устало улыбается.