И как раз в тот шабесный вечер мама решила порадовать нас одним из своих кулинарных достижений, под стать зеленому супу — с таким же отвратным названием и с таким же отвратным вкусом. Чума на оба эти блюда! Это был студень из телячьих ножек, в минском стиле: то есть его варили с равными пропорциями копыт и чеснока. В горячем виде это был жидкий, но уже густеющий суп. Ничего подобного я в жизни не отведывал. Когда я проглатывал ложку этого варева, в желудок проникала лишь половина, а другая обволакивала зубы, десны и горло едкой клейкой коркой. На субботних обедах это лакомство подавалось уже застывшим; его можно было нарезать на квадраты. Положенные на тарелку, эти квадраты мелко дрожали, но еще больше дрожал мой желудок от их вида и запаха. Во всяком случае, в тот вечер нам подали студень.
— Ты от этого отравишься? — спросила мама, подавая мне полную тарелку.
Я съел все без остатка. Меня так мутило от франкенталевских откровений, что мне было вообще все равно, что есть. Казалось, даже свечи горели зеленовато-белым светом. Внутри у меня было отвратительное ощущение, подобное ощущению, которое было у меня во рту и в горле от студня. Я искоса бросал взгляды на папу и на маму — вроде как будто рассматривая голые девчачьи ягодицы — и думал о том, можно ли верить Полю Франкенталю. А если нет, то откуда же, в самом деле, я появился? Я вспомнил, как папа мне однажды сказал — когда я был куда моложе и задал ему тот же самый вопрос, — что маме было очень плохо в больнице и что я «спас ей жизнь», появившись на свет. Возведения меня в ранг героя было вполне достаточно, чтобы я полностью удовлетворился ответом и не стал допытываться о подробностях.
В тот вечер мама была очень красива — по крайней мере, мне так показалось. Ее действительно можно было назвать красавицей: у нее были румяные щеки, синие глаза, стройная, чуть располневшая фигура. Папа выглядел усталым и рассеянным, но пусть даже так, он был человек, которым я восхищался больше, чем кем-либо на свете: он был добр, справедлив, трудолюбив, остроумен, этот бледный, среднего роста человек с небольшим брюшком, умными и печальными карими глазами и чудесной доброй улыбкой. Неужели же это правда? Неужели этот человек проделывал с этой красивой женщиной те отвратительные вещи, о которых рассказывал Поль Франкенталь, — и проделал по крайней мере дважды, чтобы появились на свет сначала Ли, потом я? И неужели он потом опустится до этого еще раз, чтобы сделать нам брата или сестру? Таково было ошеломляющее невежество городского ребенка. Меня совершенно обошло стороной уличное просвещение. Единственное, что я знал, — это рассказы Поля Франкенталя.
— В воскресенье мы поедем навестить дядю в Бэй-Ридже, — услышал я слова папы, трудясь над тушеным черносливом, поданным на десерт.
У нас был дядя в Бэй-Ридже и еще один дядя в Байонне. Для меня эти два места были одно к одному, как зеленый суп и телячий студень. Еще один дядя у нас жил в Бруклине, и еще один — в Нью-Джерси; посещения и того и другого были связаны с долгими утомительными поездками в папином «форде».
Я отважился спросить:
— Папа, ты не почитаешь Шолом-Алейхема?
С той же усталой улыбкой, с которой он раньше взглянул на меня на крыльце, папа ответил:
— В другой раз, Исроэлке.
И он встал из-за стола.
Не знаю, стоит ли мне тут же продолжить рассказ и описать нашу поездку в Бэй-Ридж. Может быть. Все что угодно, только бы на время отвлечься от Поля Франкенталя.
Красота, таинственность, величественность, блаженство плотской любви, зачатия и воспроизведения рода человеческого, весь этот чудесный процесс, перед которым биологи тем больше благоговеют, чем лучше они постигают его сущность, моя любовь к родителям и их любовь ко мне; высшая сладость существования взаимоотношения между мужчиной и девушкой; золотой свет шабеса, мужественный смех сквозь слезы евреев старого галута — все это испакостил, осквернил, заглушил Поль Франкенталь. «Твой папа засовывает свой болт в твою маму, понимаешь, и брызгает этой жидкостью в щель, откуда она писает; так это и делается».
Правильно, Поль Франкенталь! Правильно, циники и похабники всех мастей и оттенков! Правильно, детерминисты! Правильно, материалисты! Правильно, марксисты! Правильно, кузен Гарольд! Правильно, Питер Куот! Правильно, все вы, большие мальчики на пустыре! Так это и делается!
Глава 14 «МАСКИЛ»
Ладно, теперь нам предстоит короткий визит в Бэй-Ридж — самый отдаленный и заброшенный аванпост «мишпухи» — к нашему дяде-«маскилу».