Мне очень нравилось маршировать вокруг синагоги с флагом, яблоком и зажженной свечой. Само собой, мне очень хотелось нести свиток Торы — в чехле, расшитом блестками и украшенном красивой бахромой, — а если уж не свиток Торы, то хотя бы один из небольших зачехленных свитков, которые носили мальчики, доросшие до «бар-мицвы», — свитков с текстами Исайи, Иеремии и других книг пророков. Но я понимал, что мне, в мои-то шесть лет, это не положено. У мамы, однако же, возникла великолепная идея. В синагоге был свиток с книгой одного из пророков, для которой никто из прихожан еще пока не расщедрился на чехол. Длинный, тонкий свиток голого пергамента был всем хорошо виден, когда открывали Святой Ковчег. И вот мама пришла из женской части синагоги и спросила папу, почему бы Исроэлке не поносить эту штуку вокруг синагоги. Это ведь тоже священный текст, не так ли? И папа достал голый пергаментный свиток.
— Вот, — сказал он, вручая его мне без большого воодушевления, — хочешь это нести?
— Это? — воскликнул я. — Но ведь это же бумажная штора!
— Нет, нет! — папа через плечо оглянулся на маму, которая уже вернулась в женскую часть синагоги и оттуда кивала и радостно улыбалась. — Бери, Исроэлке! Это ничуть не хуже Торы.
Он был мой отец, так что я ему поверил. Я пристроился сразу за последним из старших мальчиков, несшим какой-то свиток в чехле, впереди всех маленьких мальчиков с флагами. Процессия с пением тронулась. Позади меня чей-то тоненький голосок произнес — не издеваясь, а просто любопытствуя:
— Эй, Дэви, что ты делаешь с этой шторой?
Я ответил, оглянувшись через плечо:
— И вовсе это не штора!
— О!
Синагога в праздник Симхас-Тора обычно так полна, что яблоку негде упасть. Прихожане заполняют все проходы, и матери поднимают своих малышей над головой, и все они целуют свитки, когда их проносят мимо.
— Мама, — пропищал один такой малыш, — штору мне тоже целовать?
— Конечно, нет, — сказала его мама, изумленно глядя на чокнутого карапуза, шествующего с этим дурацким предметом.
— Это не штора, — сказал я. — Это ничуть не хуже Торы.
— Иди, иди, — отозвалась мамаша, а затем снова обратилась к своему малышу: — Не обращай внимания на штору.
Так это и продолжалось. Одни потешались, другие спрашивали, третьи перешептывались, четвертые удивленно качали головой, но по всему пути процессии всем было ясно одно — что я несу бумажную штору. Скоро я только о том и думал, как бы избавиться от этой штуки, — но что я мог поделать? Я не мог бросить ее на землю — ведь это как-никак была святая реликвия; но выглядела она настолько по-иди-отски, что взять ее у меня никто из детей не хотел. Несколько раз я пытался ее отдать, но все только отшатывались.
Но даже когда шествие окончилось, я все еще вынужден был танцевать, и танцевать, и танцевать с этим проклятым свитком, вызывая смешки, сочувственные замечания и изумленные взгляды.
— Этот шкет рехнулся, что ли? Что он делает с этой шторой?
Но в женской части синагоги мама непрерывно хлопала в ладоши и гордо взирала на меня, как бы возглашая: «Посмотрите на моего Дэви! Ему всего шесть лет, а он уже со свитком!» Только она одна из всей синагоги не видела, что, как клоун, у которого разрывается сердце, я танцую пред Господом со шторой в руках.
Что я здесь хочу сказать, так это то, что все годы, что я прожил на Олдэс-стрит, я жил также и этой другой, еврейской, жизнью, о которой Поль Франкенталь и другие ребята почти ничего не знали. Конечно, все они были евреи, но никто из них не был «йохсеном», как я: потомком раввина по одной линии и шамеса — по другой. Может быть, это объясняет — или, по крайней мере, помогает понять, — почему меня никогда не смущало то, что я еврей, и я никогда не чувствовал того «отчуждения», о котором в наши дни столько трубят в книгах и журналах.
«Отчуждение» — это, конечно, тема для Питера Куота. Вот, например, недавно один солидный еврейский журнал посвятил проблеме отчуждения целиком один из своих номеров, а открыл эту дискуссию не кто иной, как Питер Куот собственной персоной. Все началось с того, что из-за одного рассказа Питера, появившегося в этом журнале, разгорелся такой скандал, что Питер вынужден был опубликовать в следующем номере длинное ученое объяснение в свою защиту, где доказывал, что его рассказ — это притча на тему об отчуждении. В ответ редакция получила гору писем, в которых Питера либо превозносили до небес, либо смешивали с грязью; и в результате следующий номер журнала был полностью посвящен разбору этих писем, трактовавших проблему отчуждения. Все это было для Питера отличной рекламой, поскольку он как раз собирался опубликовать свой первый роман «Сара лишается невинности». Скандал сделал эту книгу бестселлером, а затем Питера обвинили в проповеди безнравственности, и в Цинциннати состоялся судебный процесс, на котором я защищал Питера, и сражался как лев, и победил — и Питер вернулся домой, свободный и прославленный. По всей Америке во всех синагогах раввины либо пылко славословили книгу «Сара лишается невинности» как гениально глубокое изображение отчуждения, либо осыпали этот роман проклятиями, заявляя, что он представляет собою лишь грязное копание в сексуальных страстях. Но что Питер мог от этого потерять? Евреи в Америке покупают чуть ли не половину всех издаваемых книг в твердых обложках, и они стали наперебой расхватывать этот гениально глубокий роман об отчуждении, представляющий собою грязное копание в сексуальных страстях; и Питер Куот сделался литературным светилом.