Нечто похожее мы видели двадцать лет назад, во времена Маккарти, когда шла охота на мелких государственных служащих, которых когда-то, давным-давно, еще во времена Великого кризиса, закрутило в водовороте левого радикализма — некоторых вплоть до того, что они аж вступили в компартию. Все это, с начала до конца, был бред сумасшедшего, начавшийся с того, что попался в капкан высокопоставленный служащий Элджер Хисс, которого уличили в том, что он солгал комиссии конгресса о своем коммунистическом прошлом. Пресса и телевидение тогда рвались на добычу точно так же, как сейчас, и поднимали дикий вой по поводу каждого имени, которое всплывало на сенатских слушаниях, начатых по инициативе висконсинского сенатора Маккарти. Это был чистый кошмар. Вся наша либеральная команда гудела, как растревоженный улей, и очень многие торопились выбросить свои потрепанные экземпляры книг Карла Маркса и Литтона Стрэчи — на случай, если ночью к ним в дверь постучат агенты ФБР. В этой злобной свистопляске у некоторых полетели вверх тормашками жизнь и карьера. Но Маккарти так ничего и не обнаружил — решительно ничего.
Парадокс в том, что Элджера Хисса уличил в лжесвидетельстве не кто иной, как нынешний президент, который тогда был конгрессменом. Это сделало его национальным героем. Конечно, он ловил рыбку в маккартиевской мутной воде лишь до тех пор, как Маккарти был осужден сенатом и сгинул. И вот теперь точно так же охотятся на него самого, и из своего укромного кабинета я слышу, как по всему Белому дому разносится вой о несправедливости и безответственности прессы и телевидения. И, кажется, здесь никому не приходит в голову, что во всем этом есть какая-то высшая справедливость, ибо это маккартизм наизнанку, в котором главной дичью стал тот самый человек, который двадцать лет назад начал такую же охоту на других.
А парадоксальнее всего, наверное, то, что наши либералы — и в том числе моя дорогая жена Джен, ставшая вожаком в стае, — расхватывают газеты, упиваются уотергейтскими заголовками и телевизионными репортажами и чувствуют себя на седьмом небе. И это мы-то, которые когда-то так негодовали и ужасались, видя, как пресса трубит во все трубы, раздувая обвинения Маккарти, и ради сенсации рвет зубами добычу. Как видно, независимо от политических взглядов, природа человеческая всегда одна и та же.
Я уже говорил, что постараюсь на этих страницах держаться подальше от Уотергейтского скандала, и я от своих слов не отказываюсь. То, что президент и команда его ближайших помощников уличены в довольно неблаговидных поступках — более того, в нарушении закона — и что его теперь вдобавок поймали на лжи, мне кажется совершенно ясным, как это ясно и газетным гончим, и их читателям. Все почуяли запах крови. Все ощутили себя в реальной жизни участниками захватывающей многосерийной мелодрамы, сюжет которой составляет свержение президента. За всем этим, как мне кажется — хотя вслух об этом никто не говорит, — за всем этим подспудно кроется раздражение нашей вьетнамской неудачей. Американцы не любят, когда их бьют. А уж если такое случается, то должны полететь чьи-то головы, а он все-таки как-никак — президент. В эту войну нас втравили три других президента, но, на его беду, наше выползание из нее произошло в его вахту. Бедняга сейчас фотографируется с возвращающимися военнопленными, надеясь, что это ему как-то поможет в нынешней уотергейтской сумятице, а на самом деле он только еще глубже загоняет себя в угол, потому что предстает перед людьми как мошенник, который бомбил бедных азиатов и все-таки проиграл войну.
Мой письменный стол уже заливает солнцем; нужно пойти поспать. Но я только что назвал президента Соединенных Штатов — самого могущественного политика на свете — «беднягой», и это очень показательно, не так ли? Может быть, именно поэтому я все-таки останусь в Белом доме. Президент — это человек, словно бы выскочивший из книг Горацио Элджера: воплощение американского идеала, ничтожный бедняк, который благодаря силе воли и твердости характера сумел подняться из грязи в князи. Кажется, после Линкольна не было в Америке президента, у которого начало жизни было таким малообещающим. И вот он — в Белом доме; и никто его не любит, миллионы людей его ненавидят, и это началось не вчера — так было с тех самых пор, как он пришел в Белый дом. Кажется, ему на роду было написано, что его вынудят уйти в отставку с поста президента — такая уж, знать, ему выпала доля, и он, сам того не зная, шел к ней всю жизнь.