— Неплохая квартирка, а? — сказал я им, но они молча поставили диван-кровать и, отдуваясь, вышли.
А теперь я попрошу всех моих пожилых читателей вспомнить, а молодых — постараться представить себе самую жуткую сцену из самого страшного фильма, когда-либо поставленного, — «Призрак оперы» с Лоном Чани в главной роли. Это та сцена, где красивая молодая певица подкрадывается к Призраку, когда тот сидит в маске за роялем и аккомпанирует ей, а она неожиданно срывает с него маску. Ух! Чани вскакивает и поворачивается к ней лицом, которое вовсе и не лицо даже, а ужасный оживший череп, и девушка издает страшный, протяжный вопль. Много позднее Альфред Хичкок создал подобную сцену в фильме «Психоз»: девушка трогает сзади за плечо старую леди, сидящую в кресле на колесиках, кресло поворачивается, и старая леди оказывается скелетом, завернутым в шаль, в седом парике, и девушка издает страшный, протяжный вопль.
Ну так вот, мама находилась в большой гостиной, все еще распоряжаясь, куда что поставить, когда «Аль Капоне» и Хаим, кряхтя, вошли в нашу роскошную новую квартиру, таща по горшку, наполненному бродящей кислой капустой. Я был при этом. Я все это видел своими глазами, и я этого до смерти не забуду. Когда мама увидела горшки, у нее на лице появилось точь-в-точь то самое выражение дикого ужаса, которое было на лице девушки, сорвавшей маску с Лона Чани. Она издала страшный, протяжный вопль. До того я ни разу не слышал, чтоб мама издавала вопль. Старшой и Хаим застыли на месте, а затем старшой торопливо, но осторожно опустил свой горшок на пол. Хаим хотел сделать то же самое, но мамин вопль так его потряс, что он не мог оторвать от нее взгляда, и вместо того, чтобы поставить горшок, он его уронил. Горшок упал на пол боком, и по свеженатертому полу разлилась пенящаяся жижица. Хаим быстро схватил горшок, не дав ему опрокинуться, и закрыл его крышкой, но беды уже было не поправить. Квартира сразу же наполнилась запахом, напоминавшим запах отхожего места; и на сверкающем полу начал расплываться натек желто-зеленой капустной кашицы, похожей на верблюжью блевотину, по краям которой, в результате какой-то зловредной химической реакции, начали возникать и лопаться, как нарывы, белые пузырьки. Какая катастрофа — и все по маминой вине! Чего было вопить?
На ее бледном как мел лице появилось выражение безумного отчаяния. Она кинулась к телефону, набрала номер прачечной и когда папа поднял трубку, начала с завыванием кричать ему что-то по-русски. Тем временем старшой и Хаим, до которых дошло, что мама немного удручена, ринулись прочь, и тут же все вернулись с какими-то тряпками и ветошью. Все четверо грузчиков устремились вытирать пол. Это им удалось, и там, где только что была желто-зеленая лужица, осталось лишь — словно выеденное проказой — пятно голого дерева. В квартире все еше отвратительно пахло, и мама бросилась отворять окно, но из-за свежей, засохшей в пазах краски оно застряло и не открывалось. Грузчики попытались прийти ей на помощь и стали бороться с окном; один из них взял ломик и начал соскабливать с оконной рамы краску, и мама завизжала:
— Прекратите! ПРЕКРАТИТЕ!
В этот момент появился папа; он был бледен и тоже, кажется, немного не в себе.
Он показал очень хорошее время. Он попытался рассказать маме, что в прачечной сломался дополнительный бойлер и поэтому ему нужно как можно скорее вернуться назад. Мама заглушила его объяснения потоком гневных фраз по-русски, в которых выделялись и упорно повторялись три английских слова: «дом для престарелых». Папа пытался — тоже по-русски — как-то ее умиротворить, но тщетно. Он ушел и вскоре вернулся с раздражительным человеком в покрытой пылью одежде, которого он называл «управдомом». Я сразу же понял, что это был всего-навсего дворник, он же мусорщик — из тех, что готовы избить любого мальчика и лишь потом начать выяснять, что он натворил. Так, стало быть, на Лонгфелло-авеню дворника называют управдомом. Мы действительно заняли более высокое положение в обществе!
В этот момент сквозь капустные миазмы стали пробиваться легкие запахи мазей. «Бобэ» кончила принимать ванну и вскоре должна была принять участие в дебатах. Папа, у которого уже голова шла кругом, приказал мне пойти поиграть на улице. Он, должно быть, предвидел, что последующие развитие событий едва ли будет развлечением, подходящим для несовершеннолетних. Я и сам был не прочь унести ноги, но я не отваживался пройти мимо мамы, когда она в таком состоянии, мимо этих горшков и жуткого пятна, выеденного кислой капустой в мастике, которой только что до блеска натерли пол в гостиной.