— Ладно, мистер Гудкинд, будь по-вашему: если вам хочется содержать этих двух олухов, воля ваша. Но ведь деньги на это идут из моего кармана и из кармана мистера Уортингтона, коль скоро мы вложили в дело свои деньги. Значит, мы должны получать столько же, сколько получают ваши компаньоны, от которых проку как от козла молока.
Против этого папа, конечно, ничего не мог возразить. Строительство нового здания шло полным ходом, и если бы в такой момент Корнфельдер и Уортингтон изъяли свои деньги, это был бы полный крах. Пути назад, к маленькой прачечной, уже не было. И с этого дня каждый доллар, на который папа повышал себе жалованье, обходился прачечной еще в четыре доллара — на прибавку Корнфельдеру, Уортингтону, Бродовскому и Гроссу. И эту лямку папа тянул до самой своей смерти.
Мама с папой нередко до первых петухов засиживались на кухне, проверяя счета, подсчитывая расходы и пытаясь понять, почему у них хронически не хватает денег. Мама внушала папе, что он заслуживает более высокого жалованья, а папа устало напоминал, какую он тянет лямку. Мама на это отвечала каким-нибудь ободряющим вопросом, например:
— Так почему ты уступил Корнфельдеру, почему?
Я, как сейчас, вижу их за кухонным столом, склонившихся над счетами и расходными книгами. Папа что-то пишет и складывает какие-то цифры на обороте балансового отчета, а мама, вздыхая, повторяет афоризм, который был в ходу у русских евреев:
— Да, Алекс, счет сходится, а денег кот наплакал.
Я уж лучше не буду описывать, какой взгляд папа бросал на маму, когда она выдавала этот перл галутной мудрости.
Кстати, Бродовский с самого начала с пеной у рга возражал против того, чтобы строить новое большое здание: этот проект он называл не иначе, как «пагубой». Бродовскому подпевал и Гросс, который доказывал что, коль скоро крахмал дорожает, переходить на утюжение рубашек конвейерным способом очень рискованно. На одном полуночном совещании в нашей квартире Бродовский торжественно объявил, что они с Гроссом решили голосовать против этой пагубы; стало быть, их было двое против одного. Бродовский тут же предложил поставить предложение на голосование, чтобы решить вопрос раз и навсегда. Я не спал, а они так громко кричали, что мне в спальне все было слышно. И я помню, как папа ответил:
— Ладно: я выкупаю ваши доли. Ваша цена!
Для меня, лежавшего в темноте, это был звездный час. Наконец-то, наконец-то папа решился свалить со своих плеч этих недотеп! Я знал, что ради того, чтобы папа отделался от своих компаньонов, денежные тузы Корнфельдер и Уортингтон готовы будут выложить любые деньги. Однако после долгой паузы Бродовский нерешительно сказал:
— Мне надо посоветоваться с женой.
На этом совещание окончилось. Бродовский всегда, когда бил отбой, говорил, что ему надо посоветоваться с женой. Кажется, жена всегда говорила ему, чтобы он перестал вести себя как идиот писаного закона. После того как Бродовский заявлял, что посоветуется с женой, он никогда даже словом не обмолвливался о том, за что он только что сражался не на жизнь, а на смерть.
Бродовский только того и хотел, чтобы и дальше жить в Бронксе и сохранять свое маленькое благополучие. Папа же знал, что он способен построить большую прачечную и руководить ею. Он, наверно, уже задумал какие-то новые усовершенствования. Это же как-никак была «а голдене медине», и он был на подъеме. Как-то давно, еще когда он ухаживал за мамой, они катались на лодке в Центральном парке, и он, указав рукой туда, где находилась Пятая авеню, сказал ей:
— Когда-нибудь ты будешь жить вон там, Сара-Гита!
Мама этих слов не забыла, и она знала, что ее путь в Даунтаун лежит через новую большую механизированную прачечную. Поэтому, когда папа иной раз падал духом, она его ободряла и понукала рисковать и дерзать.
Мама теперь действительно живет в квартире окнами на Центральный парк, но папе это дорого обошлось. Это оказалось возможным лишь потому, что она хорошо вложила полученную после его смерти страховую премию и те деньги, которые она высудила у его компаньонов. Поселилась она в этой квартире, когда ей уже было за семьдесят, а папы целых двадцать лет как не было в живых.
Как я понимаю, в нашу эпоху — эпоху стиральных машин и больших механизированных прачечных самообслуживания — нам, может быть, даже трудно вообразить, что представляла собою прачечная «Голубая мечта» в период своего расцвета. Так вот, от этой прачечной во все концы Бронкса, и даже в Манхэттен, и даже в некоторые нью-йоркские пригороды разъезжался целый автопарк сине-оранжевых грузовиков с нарисованной на бортах сексапильной голубой феей, у которой груди были больше, чем крылья. Эти грузовики забирали у клиентов грязное белье — прямое и фасонное — и через день-другой привозили его назад выстиранным: простым способом, с отбелкой, с подсинькой, с ароматом, с крахмалом — на все вкусы. Это обслуживание с доставкой на дом было одной из преходящих черт жизни американского большого города на протяжении около сорока лет, примерно совпавших с теми годами, которые папа провел в Америке. Как и многие другие приятные черты американской жизни, это уже быльем поросло. Прачечный бизнес ненадолго пережил папу. Подобно папиной карьере в «а голдене медине», это был гриб, который созрел и скоро был сорван.