— Ну, и что в тех текстах написано? Есть в них что-нибудь про магию? — Продолжил я расспросы. И не только, исключительно для того, чтобы речь о моих опасных для жизни исследованиях в области артефакторики не зашла. На самом деле, интересно было. Древние же! Эпоха легенд, от которой на Земле и не осталось почти ничего.
— Я не все там хорошо понял, — совсем засмущался мой родитель, — все же переводы, обычно, делаются лингвистами-профессионалами, на основе какого-нибудь хорошо известного им близкого по строению языка, а я чисто по справочникам пытался с переводом разобраться. Тот текст, в котором с пятого на десятое разобрался, похоже, вообще оказался каким-то религиозным гимном — воззванием к богине Иннане, чтобы она помогла залечить рану, нанесенную бронзовым оружием.
— Погоди, вроде ж, Иннана — это богиня из шумерского пантеона, у ассирийцев свои боги были, Астарта там и прочие. — Не то, чтобы я так уж хорошо разбирался в вопросе, о котором зашла речь, но кое-какие сведения о шумерах-ассирийцах-арамеях посмотреть чисто в качестве обзора в нашей, гимназической библиотеке, посмотрел. Все же про найденную в затерянном замке клинопись и возможные народы, пользовавшиеся данным видом письменности, отец сразу по своему возвращению с Алтая поведал мне вполне четко.
— У них там, как позднее у эллинов с латинами, происходило взаимное признание культов. Согласно последним верованиям ассирийцев, Иннана — один из основных ликов их верховной богини Астарты. А вообще, похоже, и Иннана, в свою очередь, самими шумерами тоже собрана из множества совершенно различных культов. Она и богиня любви, и богиня войны, и покровительница путешественников, и даже, вроде как, имеет, помимо женской еще и мужскую ипостась. А еще она спускалась в мир мертвых, умирала и вновь возрождалась…. — Оседлал отец свою любимую тему. С удовольствием его послушаю. Помимо того, что рассказывает он очень даже интересные вещи, серьезное внушение с его стороны в мой адрес по поводу моих неоправданных рисков делается все более и более маловероятным.
— Так что, выходит, то крыло замка, с фресками и клинописью, принадлежало вовсе и не школе магии, а какой-нибудь школе жрецов? — Не удержался, высказал в расстроенных чувствах пришедшие мне на ум в результате отцовых рассказов мысли. — Выходит, вообще тот пространственный домен для нашего рода будет чем-то наподобие чемодана без ручки? Выбросить жалко, а пользы, в связи с его отдаленным месторасположением, тоже толком и нет совсем.
— Подожди-подожди, сын, — кажется, смутился от вывалившегося на него потока чувств мой отец, — я все же не слишком специалист в этом деле, так поверху всякого-разного нахватался. Думаю, тут нужно будет еще с одним моим старым товарищем встретиться, посоветоваться. Вроде, высказывал он что-то навроде идеи, что эти обращения к богам могут быть у шумеров и их потомков каким-то особым вариантом их заклинаний. Что-то наподобие словесной магии. Сейчас он, вполне возможно, еще из своей очередной экспедиции не успел возвратиться, он иногда вообще к черту на рога забирается, а вот через недельку-другую съезжу к нему, посоветуюсь.
— А как же наше главное условие, «чтобы никто ничего не знал»? — Всполошился я на эту «гениальную» отцовскую идею.
— Не переживай, сын, придумаю, на какой козе к нему подкатить, чтобы все шито-крыто получилось, — успокоил меня родитель.
Все совсем уж избежать неприятного разговора о моем чрезмерном риске у меня не получилось. А просто бабушка вместе со всем остальным нашим семейством домой вернулась. Сразу же и напомнила отцу о просчетах в моем воспитании. Я даже обиделся на нее немного.
И вы только не подумайте ничего такого, физических мер воздействия ко мне никто, конечно же, применять не стал. Но все же о необходимости мер предосторожности высказали. И бабушка, и отец, и мать, и даже Настена. Один только Никита, слушая их вопли, улыбался и пускал слюнявые пузыри, а потом вдруг завизжал громко и вполне отчетливо произнес: «Саса» — следом за сестренкой повторил мое имя. Вот так и получилось, что первым словом в жизни моего младшего братишки оказалось мое имя. Кстати, распекание меня, провинившегося, и всяческие попреки после этого эпического события сразу же прекратились. Женщины начали с ним тетешкаться, а я поспешил удалиться в чулан. Во-первых, посмотреть, сохранилась ли еще там моя бумажная «консерва», а во-вторых, для надежности, чтобы уж точно все разговоры о моей неосторожности надежно прекратились.