До остановки нашего пригородного поезда в родной Бугульче ранним воскресным утром я доехал как обычно. Ну, если не считать, конечно, того факта, что с Мартыновым в этот раз пересечься не получилось. Очевидно, он или остался на эти выходные в стенах гимназии, или, что более вероятно, рванул в родные пенаты еще вчера. Когда как-то пересекались с ним в гимназии, Святослав сдержанно, без всяких подробностей, но все же похвастался, что они, с братьями, затевают какое-то новое, очень перспективное предприятие.
На припорошенную белым снежком насыпь с высокой вагонной подножки я спрыгнул тоже вполне привычно. И сразу же влился в скудный поток вышедших на данном полустанке, как и я, пассажиров. Ну, зима же уже начинается, а на нашем поезде до Вятска и обратно, в основном, всякие дачники, да продавцы собственного урожая катаются. Не сезон.
— Александр, за тобой не угнаться! Подожди минутку! — Донесся мне в спину знакомый голос.
Обернулся.
— О, как! Чего это ты здесь такой нарядный? — Не смог удержаться от подколки. И таки да, отец в длинном, ниже колен, темно-сером кашемировом пальто, бобровой шапке и модельных кожаных ботинках выглядел очень представительно.
— Так я же, кажется, говорил тебе, что в столицу собираюсь? Вернулся вот. И это, Александр, познакомься, мой хороший товарищ, приват-доцент Росского археологического общества, Буривой Осетрович Непейвода, — отец малость посторонился, выдвигая перед собой на первый план какого-то тоже достаточно хорошо одетого, но очень уж скособоченного невысокого господина с тросточкой.
— Здравствуйте, Буривой Осетрович, — поздоровался я, невольно испытывая желание оказать ему физическую поддержку, очень уж болезненная гримаса застыла на лице отцова приятеля, да и на трость он опирался отнюдь не только для того, чтобы придать себе чуточку лишнего аристократизма.
— У моего друга будет к тебе, сын, очень серьезное предложение, — торжественно возвышенным тоном, как что-то очень важное, поведал мне мой родитель и тут же дополнил, провожая немного подозрительным взглядом проходящего мимо нас очередного, несколько задержавшегося с высадкой пассажира, — но, думаю, этот разговор точно потерпит до дома.
До дома шли долго, приват-доцент, с его тростью и просто таки бросающейся в глаза хромотой, оказался очень неважным ходоком. Я уж даже начал оглядываться вокруг, не едет ли кто-нибудь из поселковых в нашем направлении? Ни попутных телег, ни, уж тем более, более комфортабельных бричек на улицах не оказалось, так что дошли, пусть и с несколькими остановками, но все же своими ногами. И таки да, от предложенного мной обезболивающего заклинания отцов приятель наотрез отказался. Сказал, что с его состоянием ноги данное заклинание все равно окажется бесполезным.
Разговаривать на серьезные темы прямо с улицы тоже не стали. Мать, как оказалось, неплохо знавшая прибывшего с нами археолога, заохала, захлопотала, собирая на стол. Не сказать, чтобы были представлены блюда высокой ресторанной моды, но жаренная на свиных шкварках картошечка, с солеными огурчиками и ломтями копченого окорока тоже пошли на ура. Ну, и запотевший графинчик с водочкой у бабули в запасе отыскался. Я водки не пил, вместо нее налил себе стакан свежего молока. М-м-м! Если о чем-то и мечтал среди недели, на казенных, пусть и достаточно сытных гимназических харчах, так это о нем.
После обеда оговоренный серьезный разговор тоже состоялся не сразу. Предварительно отец счел нужным, отозвав меня в пустую комнату, хотя бы вкратце ознакомить с создавшейся у его приятеля ситуацией.