— Третьего дня мы вас приняли в кандидаты партии. Поздравляю, товарищ Мындру!
Теплая волна разливается по моему телу. Я протягиваю руки к Степанову, хочу обнять его. Мне кажется, что я вижу перед собой всех товарищей по батальону.
…Но лицо майора вдруг исчезает. Вокруг разливается желтый свет. Я проваливаюсь в яму вместе со своею постелью.
Вот в каких обстоятельствах я связал себя с партией. После ранения я еще два года провоевал, потом был в оккупационных войсках в Германии, потом в Москве институт кончал. А что сделал я здесь, в селе? Две лекции в клубе прочел, да статейку в газету написал. Несложное это дело, заметку настрочить. Критиковать-то всякий может! Нет, надо по-настоящему взяться за дело! Школа, колхоз… Работы для коммуниста непочатый край!..
На партийном учете я состою в МТС. В селе, кроме меня, нет ни одного члена партии. Только два кандидата: шофер Андриеску, хороший молодой парень, и председатель сельсовета Бурлаку, который политически хуже подготовлен, чем Андриеску, но человек, судя по всему, очень честный и работяга. Даже с ними, с коммунистами, я, пожалуй, как следует еще не связался, не знаю их. Но ведь они лучше меня знакомы с местными условиями. Почему они не привлекают меня к общественной работе? Впрочем найти для себя оправдание всегда нетрудно. Я прекрасно знаю, что ждать нечего. Нужно самому проявить инициативу. За что же мне взяться? Вот тебе и на! Я не узнаю себя. В институте я все время мечтал скорее поехать в село, чтобы всеми силами помогать его переустройству. Действовать следует так, как учит партия: связаться поскорее с людьми, стараться облегчить их труд, руководить ими…
— Сходи домой, поешь и сейчас же возвращайся в школу, — говорю я Горце после уроков.
— Зачем?
— Потом узнаешь. Ты мне нужен.
— Степан Антонович…
Горця, как и тогда, смотрит на меня с недоверием. Неужели отчитывать будут? Он же ни в чем не провинился. А вдруг что-нибудь сочинили про него? Впрочем, может быть, все обойдется, как тогда: Степан Антонович предложит переплетать книги или еще что-то в этом роде.
— А если Аника придет домой и меня не застанет?
— Оставь ей записку, что ты ушел ко мне.
Не проходит и часа, как Горця уже стучится в дверь учительской, где я жду его. Входит, останавливается у порога и мнет шапку в руках. Он всегда, на всякий случай, готов к обороне, даже когда не чувствует себя виноватым!
— Пойдешь со мной в бригаду в Царалунгу?
— В бригаду? — удивляется Горця. — А что я там буду делать?
— Мы выпустим полевую газету. Ты умеешь рисовать, так вот, может понадобиться карикатура.
У Горци от радости розовеют щеки. Еще бы не пойти. Ведь ни одному школьнику не поручалось такое серьезное дело! Вместе со Степаном Антоновичем пойти в бригаду и выпустить там газету! Завтра все село будет об этом знать. Вот позавидуют товарищи! А что Филипаш скажет? Он себя умнее всех считает.
— Вы только, Степан Антонович, объясните мне, что нужно рисовать, — волнуясь, говорит Горця, — а то не осрамиться бы. Вы же видели, как я рисую карикатуры…
Мы берем с собой все необходимое и отправляемся в Царалунгу. Погода стоит ясная, ласково пригревает осеннее солнце. Село остается справа. Вот потянулись виноградники, тяжелые кисти почти касаются земли. Девушки нагружают машины корзинами с виноградом и поют: «Всходит вечером луна»… До Царалунги уже недалеко. Я внимательно смотрю, нет ли среди девушек Аники. Но что ей тут делать? Ведь она работает на свиноферме!
Горця, очень серьезный, шагает рядом со мной и ни на минуту не умолкает. То рассказывает что-то, то спрашивает, — и все такие вопросы задает, которыми и взрослым не грех поинтересоваться.
— Степан Антонович, а сколько времени нужно еще корейцам, чтобы сбросить в море американцев? Степан Антонович, а из чего атомные бомбы делают? Степан Антонович, а сколько лошадиных сил у «победы»?
Приближаемся к Трем холмикам. Когда мы поднимаемся на один из них, Горця солидно объясняет мне:
— Отсюда начинается Царалунга.
А, так это здесь все должно быть распахано!
Царалунга — ровная местность с глубокой лощиной посредине. Впереди, далеко-далеко, видна крутая гора, будто посыпанная белым песком. На одном конце лощины колхозники пашут лошадьми, и плуги оставляют в земле глубокие борозды. На другом конце слышен гул тракторов.
Шагая по засохшим стеблям подсолнуха, мы с Горцей подходим к будке трактористов, но там никого не оказывается…
Перебираемся через овраг с обрывистыми берегами на другую сторону лощины.