— Я бы хотела поговорить с вами о ней, я о многом хочу поговорить, Степан Антонович, но в другой раз. А теперь можно вас спросить о чем-то? Только не сердитесь на меня, Степан Антонович, хорошо?
— Нет, не буду сердиться.
— Тогда скажите мне, Степан Антонович, откуда Штефэнукэ мог узнать, что это я рассказала вам о его свинье?
— А он знает?! Неужели вы можете подозревать, что я уведомил его об этом?
Она отвечает не сразу:
— Вы могли не ему рассказать, а другим.
— Поверьте моему слову. Я ни одному человеку не говорил. Только в газету написал заметку, но вашего имени там не упомянул.
— Я верю вам, Степан Антонович, — веселеет Аника. — Да я и не боюсь его, — смеется она.
— Может, он вам причиняет какие-нибудь — неприятности? Скажите, Аника, не стесняйтесь!
— Да нет, но чепуху какую-то городит. Третьего дня пришел на ферму, стал ко всему придираться. Не знает, что и придумать… И свиньи, мол, не набирают жиру, и корм без пользы пропадает. И пошел, и пошел… Мне только жаль, — с огорченным видом говорит Аника, — что все это случилось именно сейчас…
— А почему сейчас хуже, чем в какое-либо другое время? — не понимаю я.
— Да ведь я вам рассказывала, что хочу попросить правление колхоза отпустить денег на покупку свиней хорошей породы.
— Ну, и очень хорошо. Покупайте на здоровье. Кто вам мешает?
— Да он же, Штефэнукэ. Злится на меня. Говорит теперь, что раньше нужно приобрести коров лучшей породы.
«Хорош гусь, — думаю я. — Мстит девушке за критику. И как мстит? В ущерб колхозу!»
— Но так я ему и сдамся! Он думает — раз-два и готово. Вот уж нет! — с задором говорит она.
— Вы комсомолка, Аника?
— Да. С прошлого года.
— Вот и действуйте смело! Режьте правду-матку прямо в глаза. Не смотрите, что Штефэнукэ — председатель колхоза. Критика ему будет только на пользу.
Мы подходим к клубу.
— Мне еще о многом нужно с вами поговорить, Степан Антонович.
— Пожалуйста, я рад буду, Аника… — отвечаю я.
Мы смотрим друг на друга, и какой-то момент нас сковывает неловкость. Мы так и не договариваемся, когда еще встретимся.
Врач делает ребятам прививки против скарлатины. Это продолжается довольно долго, почти два часа. И вот, в тот момент, когда врач вводит свою иглу в мякоть руки Санду, дверь широко открывается и на пороге класса появляется незнакомая мне женщина. При виде ее гримаса боли на лице мальчика сменяется выражением испуга.
— Мама… — произносит он, посмотрев на меня растерянно.
Женщина начинает кричать, еще не успев переступить порога.
— Почему так поздно держите детей в школе?! А дома кто станет работать?! Вы будете мальчишку кормить, что ли?!
— Послушайте, уважаемая, — пытается успокоить ее Владимир Иванович. — Доктор делает вашему сынишке прививку, чтобы он не заболел. И не кричите так, пожалуйста! Здесь школа.
— Школа! Эка важность! Кому она нужна, ваша школа! Только вам самим, учителям! Жалованье, небось, хорошее получаете!
Женщина, расталкивая детей, пробивает себе дорогу к столу, за которым сидит Владимир Иванович Язык у нее, как мельница.
— Кто кормит Санду? — кричит она. — Кто его одевает-обувает? Ишь ты, по целым дням в школе пропадать! А я за него работай!
Женщина схватывает Санду за плечи и с силой толкает его к двери.
В классе несколько секунд стоит напряженная тишина. У врача руки дрожат от волнения. Дети испуганы.
Молчание нарушает Филипаш Цуркан:
— Мачеха! К тому же несознательная. Она совсем не знает советской морали.
— А вы, пионеры, хоть раз поинтересовались, как живется Санду? — перебивает его Владимир Иванович.
Филипаш задумчиво проводит рукой по волосам.
— Да, должен признать по-большевистски: тут у нас недосмотр.
…Врач заканчивает свою работу и уходит. Мы с Владимиром Ивановичем остаемся одни. Обоих гнетет тяжелое чувство. Мы упрекаем пионеров… Ну, а сами-то мы учителя? Ведь если эта женщина разрешает себе так обращаться с мальчиком здесь, на наших глазах, то можно себе представить, каково ему дома!
— Докица Кланц! Кто ее не знает! — виновато говорит завуч. Я уже несколько раз пытался говорить с ней по-хорошему. Ничего не выходит. Только ругается последними словами. Даже Бурлаку не смог ее урезонить. Официально вызывал в сельсовет.
— Ну, а что говорит отец мальчика?
— Слабохарактерный человек. Под башмаком у жены.
— Выходит, что советская власть бессильна перед какой-то Докицей Кланц! — возмущаюсь я.
— Не горячитесь, дорогой друг, — говорит Владимир Иванович, положив мне руку на плечо. — Так или иначе, а Санду приходится пока жить с ней. Можно, конечно, передать дело в суд. Забрать мальчика и устроить его в детский дом. Однако это не так просто, когда есть родители. Но защитить ребенка-наша обязанность, наш долг.