— Хорошо, — прерываю я ее, — Санду больше не будет жить дома. Я его отвезу в Оргеев. Там при школе есть интернат.
— Ну и везите! Думаете, плакать буду?
— Да, но что люди скажут? И потом, имейте в виду, вам придется платить за его содержание.
Докица Кланц моментально меняет тон. Я сам не ожидал столь сильного действия своих последних слов. Заморгав глазами, она вдруг делает плаксивое лицо и начинает жалобно:
— Конечно, мачеха… Кто поверит мачехе? Ты его и одевай, ты его и обмывай, ты из-за него и по ночам не спи, а все мачехой останешься. Не забирайте мальчика, сделайте милость. Пусть уж учится! Только бы людям на язык не попасться…
С этого дня я не перестаю наблюдать за Санду. Положение его как будто и в самом деле улучшается. Он становится немного веселее, и уроки начинает готовить. Часто заходит к нему Филипаш, помогает ему по математике. Докица Кланц смотрит волком, но помалкивает. Надолго ли хватит ей выдержки?
Правильно говорит товарищ Иванов!
Мика Николаевна подвигает ко мне блюдечко с вишневым вареньем. Она румяная, веселая. Громко смеется, обнажая свои крепкие белые зубы.
В дверь стучатся. Входит Иванов. Его добродушное лицо выражает некоторое удивление. Глаза лукаво улыбаются, как будто говорят: «неплохая парочка!»
— Я не помешаю? — спрашивает.
— О нет, Тимофей Андреевич, вы у меня дорогой гость, — искренне радуется ему Мика Николаевна.
— Тем более, что гость сдержал свое слово.
Иванов извлекает из портфеля довольно объемистую книгу и протягивает Мике Николаевне.
Молодая учительница заочно учится в Кишиневском педагогическом институте. На днях она как-то сказала при Иванове, что ей очень нужен учебник по математике. И вот Иванов купил ей в Кишиневе книгу.
— И как это вы вспомнили, Тимофей Андреевич? Не будь здесь Степана Антоновича, я бы, честное слово, вас расцеловала.
— Это дело поправимое, Мика Николаевна, — смеясь, говорит Иванов. — Можно и в другой раз. Но почему вы сидите в комнате, когда на дворе так хорошо? Пойдемте погуляем!
Стоит ноябрь, но на улице тепло, как летом. Мы направляемся вдоль Реута, на другой конец села, где раскинулся большой сад. На скамейках сидят влюбленные парочки. Старые ветвистые деревья скрывают их от любопытных глаз. Гуляющие по аллеям ведут себя более шумно: тут и там раздаются оживленные голоса, смех, а то и песня прозвучит. Направляемся к асфальтированной площадке, расположенной в центре сада. Там комбайнер Арион со своим баяном. По краям площадки стоят скамейки для зрителей, а на самой середине ее кружатся в танце парни и девушки.
— Мика Николаевна, вальс, — подскакивает к нам незнакомый мне парень, как только мы подходим к танцующим.
Мика Николаевна кивает ему в знак согласия и поворачивает к нам свое веселое, зарумянившееся лицо.
— Вот и отняли у нас Мику Николаевну, — смеется Иванов. — Но и мы не ударим лицом в грязь. — Он оглядывается и приглашает на вальс жену Бурлаку.
Я остаюсь один. Ищу взглядом Анику. Вон она стоит в стороне и разговаривает с подружкой. Иду напрямик через всю площадку к ней. Девушка замечает меня и улыбается. В это время заиграли краковяк.
Аника танцует легко. В свете электрической лампы, освещающей площадку, вижу ее оживленное лицо. Чувствую у себя на шее ее горячее дыхание. На вздернутом носике блестят маленькие капли пота. Наши взгляды встречаются, мы улыбаемся друг другу, и Аника опускает глаза.
Вот танец кончился, все расходятся по своим местам. Мы с Аникой незаметно для себя остаемся одни в самом центре площадки.
— Идемте, — говорю я. Мне не хочется отпускать ее руку.
Аника, раскрасневшаяся, молча идет рядом со мной.
— Знакомьтесь, — говорю я, увидев стоящего в стороне Иванова.
— Да я знаю Анику Крецу, — и он по-дружески пожимает девушке руку. — Только вот Штефэнукэ на нее обижается. Покоя она ему не дает: — покупай, да покупай породистых свиней…
— Я же хочу, чтобы было лучше для колхоза, — смущенно оправдывается Аника.
— Ну правильно, так и надо, — смеется Иванов. Он покидает нас и направляется к баянисту.
Слышатся быстрые, веселые аккорды. А, гопак, украинский гопак! На площадку выходит только один танцор — начальник политотдела. Он плавно идет по кругу, и вот вдруг завертелся бурно и быстро, приседая и притопывая каблуками. Кажется, душа и тело слились у него воедино в этом танце. Люди сгрудились вокруг него, как живая стена. Бьют в ладоши в такт музыке. И вот уже не один танцор в кругу, а два, три, и еще, и еще… Вихрем несутся, лихо выбрасывая ноги. Но никому не сравниться с начальником политотдела!