И тогда на ее пути появился Андрей Сэкултец, красивый и беззаботный молодой человек. Полюбила она его? Может быть. Во всяком случае, ей так казалось. Когда освободили Бессарабию, Сэкултец предложил Марии поехать Вхместе с ним в Россию, чтобы там пожениться.
Они прибыли в Бельцы. Мария поступила на работу в школу — учительницей французского языка. Она вышла замуж за Сэкултеца. Возможно, что любовь здесь занимала не главное место, но Мария была обязана Андрею своей новой жизнью.
И вот началась война.
Они эвакуировались в Челябинск.
Сэкултец поступил работать на военный завод. Мария преподавала французский язык в семилетней школе. В начале войны, когда фашисты наступали, Мария ужасно боялась, что вновь установятся те порядки, от которых ей так недавно удалось избавиться.
Нет, враг должен быть остановлен. Ей так хотелось пойти на фронт! Мало ли женщин в армии… Мария пошла в военкомат, заполнила анкету. Через три дня она получила ответ: пусть остается здесь и продолжает честно делать свое дело. Этим самым она поможет фронту.
Мария очень расстроилась, а Андрей только посмеивался.
— А ты? Почему ты не идешь на фронт? — раз спросила она его.
— Милая, вооружение нам необходимо. Кто будет работать в тылу, если все наденут шинели? Видишь, завод дал мне бронь. А я всей душой хотел бы воевать.
Мария чувствовала неискренность в словах мужа. Ведь он ни разу не заявлял о своем желании пойти на фронт! Она, конечно, понимала, что победа куется и в тылу. Но уж во всяком случае не французским языком, который она преподает в школе. Вечерами Мария была свободна и могла по нескольку часов работать в военном госпитале — ухаживать за ранеными. И вот она начала уходить каждый вечер в госпиталь, чем Андрей был очень недоволен.
— Ты о раненых заботишься больше, чем обо мне. Я работаю день и ночь, а прихожу домой — обед согреть некому…
Душою Мария тогда совсем отошла от мужа. Одна только радость была у нее: письма с фронта, в которых бывшие раненые выражали свою признательность ухаживавшей за ними сестре Марии…
Когда Советская Армия громила гитлеровские полчища уже за Карпатами, Сэкултецы возвратились в Молдавию. Андрея направили работать директором школы во Флоренах, Марию учительницей.
— Вот и все. О дальнейшем вам нечего рассказывать. Я надеялась, что ребенок сблизит нас, — вздыхает Мария Ауреловна. — Но Андрей совсем не любит нашу девочку. Дело в том, что на всем белом свете он любит только одного человека — самого себя.
Мария Ауреловна молчит. Лицо у нее грустное, на глазах блестят слезы.
— Не знаю, правильно ли вы меня поняли, Степан Антонович. Может быть, вам кажется странным, что я так говорю о своем муже… — После маленькой паузы она добавляет: — Но я ведь никому, кроме вас, не рассказывала этого.
— И кто бы мог такое подумать про Степана Антоновича!
— Нашел, к кому придраться…
Я пришел в клубную библиотеку обменять книги и тут случайно услышал эти весьма удивившие меня слова.
Отворяю дверь в читальный зал, и сразу становится тихо. Здесь собралось довольно много народу. Некоторых я знаю.
— Добрый вечер!
Только два-три голоса отзываются на мое приветствие, и то сквозь зубы. Я в недоумении. В ушах стоит: «Кто бы мог подумать такое про Степана Антоновича!»
— Вы Андрея Михайловича ищете? — спрашивает меня незнакомый пожилой человек. — Он недавно был здесь и ушел.
Ясно, что меня выпроваживают.
Я беру у библиотекаря книгу и ухожу. За спиной слышу шопот. Чей-то приглушенный голос говорит:
— Т-с-с… Тише…
Что все это значит?
Рядом с читальным залом находится комсомольская комната. Там я застаю Андриеску. Он встречает меня необыкновенно холодно.
Несколько дней тому назад после лекции в партийной школе Андриеску сказал мне, что хочет организовать кружок шоферов из двенадцати подростков. Было бы хорошо ввести в программу занятий кружка и несколько общеобразовательных предметов. Когда и где мы можем встретиться, чтобы посоветоваться? И вот сейчас я ничем не занят, могу потолковать с Андриеску.
— Ну, как обстоит дело с кружком шоферов? — спрашиваю я его.
Андриеску бросает на меня какой-то странный взгляд и неохотно отвечает:
— Не к спеху, Степан Антонович, как-нибудь в другой раз.
Да, повидимому, это все то же. Дело серьезное. Но Андриеску — коммунист. Почему бы ему не говорить со мной прямо? Но спрашивать я не стану. Никакой вины я за собой не чувствую.