— Что это все значит? Ничего более умного вы не могли придумать, чтобы пооригинальничать?
— Да зачем мне перед вами оригинальничать, Мария Ауреловна? Оригинальничание — это чаще всего только средство. А вы мне и так окажете маленькую услугу, если я попрошу вас. И не будете слишком любопытны. Ведь вот я не любопытствую, почему вы, дочь фабриканта, написали в анкете, что отец ваш учитель.
Мария Ауреловна вся замерла. Это была правда. Она и в самом деле, по настоянию Андрея Михайловича, скрыла свое социальное происхождение. Но откуда знает об этом Саеджиу? И какое ему дело!..
Лицо Саеджиу стало откровенно злобным. Циничная усмешка скривила его губы. Разве есть что-либо на свете, чего он, Саеджиу, не знал бы? Но Марии Ауреловне бояться нечего. Он ее не выдаст. Он ее лучший друг. Саеджиу никому не расскажет даже о том, что она, Мария Ауреловна, еще гимназисткой была членом фашистской организации железногвардейцев, там, в Яссах.
— Это ложь! — вскрикнула Мария Ауреловна.
Та же циничная усмешка. У Марии Ауреловны, видно, слабая память. Но он, как друг, может ей напомнить. Саеджиу, не спеша, вынимает из кармана бумагу и протягивает Марии Ауреловне.
— Только не вздумайте ее порвать, — произносит он с ужасающим спокойствием. — У меня есть еще одна, точно такая же. Читайте, читайте…
Бумага дрожит в руках Марии Ауреловны. Напечатанные на пишущей машинке латинские буквы сливаются перед глазами.
«ЛЕГИОНЕРКЕ МАРИИ СЛИЧУ.
Мы рады, что Вам удалось свить себе гнездо в Советском Союзе. Там Ваша деятельность может быть особенно полезна. Доводим до Вашего сознания, что тот, кто в наши тяжелые дни колеблется, не встретит пощады. Изменники поплатятся своею кровью. Таков закон нашей гвардии. Мы убеждены, что Вы не нарушите данной Вами клятвы. Указания Вы будете получать от господина Кырлига.
Санчу — это девичья фамилия Марии Ауреловны. Кырлиг — это якобы настоящая фамилия Саеджиу. Так он, во всяком случае, сам отрекомендовал себя. Пэкурару? Да, Мария Ауреловна вспоминает: вместе с нею в гимназии училась гвардистка Пэкурару. Длинная, тощая девица с рыжими волосами. Что еще ее отличало? Бесцветные глаза и узкий лоб кретинки. Мария Ауреловна не имела ничего общего ни с Пэкурару, ни с ее гвардией. Любая девушка из учившихся с ними вместе в гимназии могла бы это подтвердить. Но никого из них здесь нет…
Мария Ауреловна поворачивает ко мне бледное лицо и просит:
— Помогите мне, Степан Антонович!
В это время до нас доносится скрип двери в сенях. Кто-то вошел к Андрею Михайловичу.
— слышится голос Саеджиу.
— Это он, — говорит с ужасом Мария Ауреловна. — Опять пришел! Что мне делать? Как быть?
— Мария Ауреловна, если вы мне доверили начало, то уж рассказывайте все. На меня вы можете положиться. Чего он от вас требует?
Чего он требует? Не так уж много. Чтобы она, Мария Ауреловна, спрятала у себя в квартире динамит, который он принесет ей. Ну что ей стоит? Несколько невинных свертков и… не надолго. Только никому не говорить! Ни Андрей Михайлович, ни кто-либо другой не должны об этом знать. Если же Мария Ауреловна откажется, то Саеджиу покажет эту самую бумажку где следует. А сам он — раз-два, и за границу. Пусть она подумает о том, что ее ожидает, если он передаст органам МВД уже знакомый ей документ. Да что в сущности ей мешает? — цинично спрашивает Саеджиу. Может быть, ей не хочется даром беспокоить себя? Тут он вынимает из внутреннего кармана пиджака толстую пачку сторублевых купюр.
— Я плачу в десять раз больше, — говорит Саеджиу, — чем советская власть платит вам за работу в школе.
Что, Мария Ауреловна колеблется? Не хочет? Хорошо, но пусть госпожа Санчу не забывает о законах «железной гвардии». Она, наверно, надеется, что ей удастся донести на Саеджиу. Глупости! Он здесь не один. Допустим, Мария Ауреловна расскажет обо всем председателю сельсовета. Ну, и что же? У Саеджиу ничего не найдут: ни динамита, ни бумажки, подписанной Пэкурару, ни этих денег. Зато друзья его, о которых никто здесь понятия не имеет, с ней расправятся немедленно. И жестоко расправятся.
Марию Ауреловну поражает спокойствие Саеджиу. Подумать только… Человек замышляет какое-то страшное дело, может быть, массовые убийства, и относится к этому с таким хладнокровием, словно речь идет о выкуренной папиросе или о стакане крюшона.
— Больше мужества, госпожа Санчу! — говорит на прощанье Саеджиу, поднимаясь и целуя ей руку. — Послезавтра приду за ответом. — И он закрывает за собой дверь, напевая как ни в чем не бывало: