Домой я возвращаюсь довольно поздно. Я сегодня так и не успел купить себе чего-нибудь на ужин. Разогреваю чай, ем хлеб с маслом. То, что осталось с утра. По-холостяцки…
Марина, девушка, которая присматривает за ребенком Андрея Михайловича, приносит мне чистое, свежевыглаженное белье. Она что-то хочет мне сказать. Ага! Сколько с меня следует?
Нет, оказывается, Мария Ауреловна уже уплатила за стирку. Она просит меня зайти к ней.
— Теперь?
— Да, — отвечает Марина. — Не беспокойтесь. Я уберу со стола.
Мария Ауреловна укачивает ребенка. Лицо у нее поблекло. Глаза красные от бессоницы. Она пытается мне улыбнуться.
— Где Андрей Михайлович? — спрашиваю я.
— Где ему быть! — с горечью отвечает Мария Ауреловна. — Или играет в карты с Саеджиу или флиртует с женой доктора.
С женой доктора? Этого я что-то не замечал.
— Не думайте, что я ее в чем-нибудь обвиняю, — продолжает Мария Ауреловна. — Она честная женщина. Да и он, Андрей, все-таки, как это вам ни покажется странным, меня по-своему любит. Только вот дома сидеть по вечерам он никак не может.
Хорошо. Но… жена, ребенок. И к урокам надо готовиться.
Мария Ауреловна горько улыбается. Нашли человека, который будет готовиться к урокам. Впрочем, не для этого разговора, конечно, она хотела меня видеть. Мария Ауреловна просит извинения за беспокойство, да еще в такой поздний час. Но чго ей делать? Она больше не может так жить, в постоянном нервном напряжении. Почему Саеджиу больше не заговаривает о динамите? Может, он спрятал его в другом месте, нашел себе верных сообщников? И вдруг случится несчастье!
Мария Ауреловна не выдерживает и начинает плакать.
— Нервы… — оправдывается она. — Хоть бы поскорей кончилась эта история!..
По правде говоря, и я последнее время не нахожу себе места. Чем объяснить это странное затишье? Но Марию Ауреловну я утешаю. Мы предупредили в районе кого надо, а им там виднее, что следует делать. И если Саеджиу до сих пор не арестован, значит, так оно и должно быть. Я вас понимаю, Мария Ауреловна, но нужно набраться терпения.
Моих последних слов Мария Ауреловна как будто не слышит. Она смотрит на меня остановившимся взглядом.
— А как вы думаете, — говорит она еле слышно, — как вы думаете, поверят ли мне? А, Степан Антонович?
В эту минуту в сенях раздаются шаги. Входит Андрей Михайлович. Он явно под хмельком. Смотрит на меня мутными глазами и напевает:
— Что вы так уставились на меня? — спрашивает он. — Это новая мелодия. Да… только что сочинили. Мы с Саеджиу.
Я смотрю на Марию Ауреловну. Слезы у нее сразу высохли. Она бледна, губы крепко сжаты.
— Ба, а что это вы делаете так поздно у меня в доме, Степан Антонович? — Андрей Михайлович вынимает часы из кармана, смотрит. — Караул! Уже двенадцать! А вы сидите здесь с моей женушкой… Ха, ваше счастье, что я не ревнив!
Андрей Михайлович одновременно обнимает нас обоих. Мария Ауреловна резко отстраняет его руки. На лице у нее гримаса отвращения.
— Скажи лучше, где ты так поздно гулял?
— Я?.. А что?.. Разве уж нельзя выпить стакан вина с приятелем?..
— К урокам подготовился?
— К урокам? Ха-ха!.. Математика остается математикой. Те же задачи, что и в прошлом году, и в позапрошлом… Я их во сне помню. Другое дело литература, — разглагольствует он. — Ну и готовьтесь на здоровье, Степан Антонович! Вы приле-ежный!
Мария Ауреловна отворачивается. Мне тоже становится стыдно за него. Задачи-то он, может быть, и помнит, но как он их преподносит своим ученикам! Присутствовал я как-то раз вместе с Владимиром Ивановичем на его уроке. И что же? Один ученик у доски, остальные делают, что им вздумается. Правда, не шумят. Боятся. Ведь он директор. Но слушают они невнимательно, уроком не заинтересованы.
Андрей Михайлович сегодня очень весел. Он не умолкает ни на минуту.
— Ну, женушка, получай зарплату, и свою, и мою, — Андрей Михайлович вынимает деньги из кармана, лицо его расплывается в пьяной улыбке. — Видишь, как я тебя люблю! Тебе все, а мне только одна бумажка… на мелкие расходы. — Он машет сторублевой купюрой, держа ее за кончик двумя пальцами.
Мария Ауреловна молча смотрит на него, потом переводит взгляд на меня.
— Что это вы, словно воды в рот набрали? — искренно недоумевает Андрей Михайлович. — Не понимаю… Да, вот… Сегодня только семнадцатое, а уже зарплата… О, на советскую власть нельзя пожаловаться! А вот отец мой рассказывал — он ведь тоже учителем был, при румынах — пока не поднесешь инспектору солидный куш, ни гроша не получишь. Полгода, а то и год будет за нос водить…