— Вот ты, оказывается, какая! — улыбнулся Семен Борисович. — Да ты ешь, ешь!
— Спасибо.
— Суп нравится? — беспокоилась тетя Паша.
— Нравится, спасибо.
— Мама успевает обед готовить? — спросила Нина Ивановна.
— Успевает.
— А днем ты сама его разогреваешь или она из школы приходит?
— Сама.
— А в магазин за продуктами ходишь? — спросил Семей Борисович.
— Хожу.
— Подожди… — сказала Нина Ивановна. — И мясо, например, сама покупаешь?
— Да.
— А как же ты… знаешь, какое надо купить?
— Мне мама вечером говорит.
Тетя Паша часто-часто кивала головой, глядя на меня.
— Ну, а вот, например… — Нина Ивановна помедлила, — убираешься в комнате ты или мама?
— Я.
— А… белье стирать?
— Отношу в прачечную. Мама поздно приходит, она же директор. А вечером еще тетрадки ей проверять надо.
— Ну, Борька! — сказала Нина Ивановна, сжала кулак и слегка пристукнула им по столу.
— Подожди, — Семен Борисович внимательно разглядывал меня. — А как у тебя время… расписано?
— После школы обедаю, потом уроки два часа, после домашние дела, а еще после могу гулять или читать. Или телевизор…
— Ты ешь, ешь! — поторопила Баклана Нина Ивановна. — У Леши кроме тебя дел полно.
— Слушай, — как-то просительно выговорил Семен Борисович. — А ты не можешь приходить к нам обедать? Ну, после школы, для экономии времени, а?..
— А я уж буду готовить, что ты любишь, — тоже попросила тетя Паша.
— Ты не подумай чего! — заторопилась и Нина Ивановна. — Просто нам приятно вместе с тобой обедать, понимаешь?..
— Спасибо. Надо маме сказать.
— Правильно! — поспешно согласился Семен Борисович и снова попросил: — А ведь и для Бориса так было бы полезнее, а?..
— Хорошо, — я уже доела компот и ждала, пока Баклан съест свой.
— Хлебай, хлебай! — поторопила его тетя Паша.
— Хватит, сладкое — на третье! — Нина Ивановна взяла из рук Баклана стакан с компотом. — Леше некогда ждать.
— Иди уроки делать, — Семен Борисович толкнул его в плечо.
— Спасибо, — я встала.
— На здоровье, деточка! — тетя Паша погладила меня по голове.
Баклан поплелся из комнаты, а я — за ним. Но в коридоре перед дверью своей комнаты Баклан вежливо остановился, открыл дверь, отступил в сторону. Я вошла. Комната как комната, хоть мебель и получше, чем у нас с мамой. На раздвинутом диване неубранная постель, письменный стол в беспорядке завален книжками и мотками проволоки, радиодеталями… Баклан поспешно прикрыл дверцу шкафа, но я успела заметить, что на нижней полке ровными рядами стояли солдатики, пушки, маленькие грузовики. Неужели до сих пор в солдатиков играет?!
— Покажи! — я раскрыла дверцы шкафа.
Баклан топтался рядом, опустив глаза, и лицо у него было совсем красным… Я уже хотела сказать: «Как не стыдно?!» — но в это время лицо Баклана, неуловимо изменившись, стало по-новому увлеченным и радостным, будто он вообще перестал замечать меня. Присел на корточки, двумя пальцами осторожно взял всадника с саблей.
— Это командир, он всегда побеждает… Но человек он жестокий, хоть и справедливый, — поставил его обратно, взял пешего, улыбнулся, показывая его мне: — А вот этого я люблю больше всех! Он, видишь, без руки: она была вытянута и сломалась. Он честный и благородный, себя не жалеет, всегда заступается за слабого, как рыцарь!
— Да что они, живые, что ли?! — удивилась я.
Он растерянно и обиженно поглядел на меня, ничего не ответил, поспешно уже поставил однорукого обратно, закрыл дверцы. И я тоже больше ничего ему не сказала, быстро подошла к дивану, стала убирать постель. Баклан сначала молча стоял за моей спиной, потом стал помогать. Когда мы уже убрали одеяло и подушки, простыню в шкаф, Баклан вздохнул тяжело, спросил:
— Ну, будем делать уроки?
— А стол у тебя в каком порядке?!
И он тоже молча, послушно стал помогать мне приводить в порядок письменный стол. Когда все лишние книжки поставили на полки, проволоку и детали сложили в ящики, я еще сходила на кухню, взяла у тети Паши тряпку, вытерла стол. Только после этого сели рядом, стали по порядку делать уроки.
Просидели мы не два часа, как у меня обычно получается, а около четырех. Все из-за того, что Баклан не умел писать аккуратно, будто куда-то торопился. И мне каждый раз приходилось заставлять его переписывать начисто. Он молчал, отводил от меня глаза, потом все-таки пробурчал:
— Да ведь решено правильно, а это — главное…