— Слышала такое выражение? — негромко спросил Баклан и погладил мою руку.
— Какое? — так же тихо спросила я, еще сильнее прижимаясь к его плечу.
— Каждый понимает все происходящее в меру собственного отношения к жизни.
Я кивнула, начала слушать внимательно. Уже привыкла, наверно, что вот так просто Баклан может сказать что-нибудь очень важное, и здесь уж все зависит от того, как ты сам умеешь слушать. Помнила, что книга — это в известном смысле всегда двое, автор и читатель, как сказал Баклан тогда о статье про маму.
— А ведь ты, Лена, только третью смену перестала следить настороженно за мной, я видел-видел!.. — и он засмеялся, снова погладил мою руку.
Я, конечно, сразу вспомнила, как Евлампий спросил у меня еще на первой смене, уж не подозреваю ли я в чем его?.. И только после этого поняла: «каждый понимает в меру собственного отношения». Но мне было так хорошо и покойно-радостно сидеть с Бакланом, что я даже не рассердилась, не заспорила, пробормотала:
— Уж привычка это у меня, что ли… — и потерлась щекой о его плечо.
— Привычка… — повторил Баклан и помолчал; мы встретились глазами, и он решился, сказал быстро: — Есть что-то очень обидное для человека в этой привычке, понимаешь?! И для того, у кого такая привычка, и, главное, для того, кого молча в чем-то подозревают.
— Доверяй, знаешь, но проверяй, — и прерывисто вздохнула.
Он помолчал еще, будто ждал, что я скажу, но я только улыбнулась, щуря глаза от солнца.
— А ты не задавала себе вопрос, почему я пошел работать на краны? — опять спросил он.
— Ну, все пошли… И мы же с тобой любим друг друга.
— Это правильно…
— И потом… это же надо порту, ведь крановщиков-то не хватает, нас учили.
— Вот-вот: это и есть главное, что надо! А как ты думаешь, могу я прожить без зарплаты крановщика?
— Конечно, — я даже засмеялась.
— А могу я пройти по конкурсу в институт?
— Уверена! — я чуть отодвинулась, вглядываясь в него.
— А зачем же тогда обижать меня подозрением?.. Ну, предположением чего-то плохого во мне?!
Я опустила голову, но все-таки заставила себя, сказала:
— Да, прости…
Тогда он легко уже засмеялся.
После этого коротенького разговора я вспомнила, как мы с Бакланом были в кино и перед началом фильма показывали хронику со строительства. Я сидела, прижимаясь к Баклану, обеими руками держась за его руку, а он шепнул:
— Смотри, как они подвешивают на тросах панели дома. Надо и у нас такие стропы сделать.
Я и в кино как-то пропустила это, а когда вышли, и совсем забыла. А Баклан на другой день о чем-то долго разговаривал с Петром Сидоровичем, сидя за столом в каюте понтона. И пересменок давно прошел, и катер нас ждет, и другие беспокоятся. Подошла к столу, заглянула через их головы: Баклан рисовал на листке бумаги новые стропы, а Петр Сидорович качал головой и одобрительно улыбался:
— Молодец, не зря в кино ходил! Отнеси эскиз в технический кабинет порта, попробуем изготовить в мастерских такие стропы.
И я с Бакланом ходила в технический кабинет, терпеливо ждала, пока он сидел за столом рядом с инженером Катей Быстровой. И думала: может ли строгая до крайности Катя, — она ведь секретарь комитета комсомола в порту, — может ли строгая и красивая Катя понравиться Баклану? Что он-то нравится Кате, это я сразу заметила!..
— Молодец! — сказала Катя и встала, протянула руку Баклану. — Поздравляю!
— Спасибо, — ответил он.
И Катя чуть-чуть, самую чуточку, но покраснела, поспешно взяла у Баклана руку.
Мы вышли. Я молчала и никак не могла поглядеть на Баклана. А он сказал:
— Нашего начальника Катенькой зовут, — и засмеялся.
Я сразу вспомнила, какое строгое до важности бывает лицо у Кати. И хоть брови она сдвигает, и говорить старается помедленнее, но так и видно, что все это у нее напускное, а настоящее лицо у нее круглое, как у меня, и ямочки на щеках, и глаза веселые, и смеется Катя до слез, как девчонка, когда забудется. И больше всего любит играть в волейбол и танцевать, улыбается тогда до ушей… И Петр Сидорович часто называет ее Катенькой, вообще ласково подсмеивается над ней. Помолчала еще, а потом все-таки решилась, взяла Баклана под руку… Он, наверно, ничего и не заметил, для него ведь это мелочь. Может, потому, что он — парень?