Она отступила еще в сторону, придирчиво оглядывая меня, кивнула удовлетворенно:
— Нет, ничего: ведь к жениху идешь как-никак!.. — и пошла вверх по лестнице, а я торопливо за ней. — Чего улыбаешься-то?.. — ворчливо говорила она, легко поднимаясь по лестнице. — Смотри только не волновать Борьку: ему сейчас больше всего покой нужен!
— Хорошо-хорошо… А кто это Герасим Лукич?
— Заведующий травматологическим отделением. Серьезный мужчина!..
— А скоро Борька выйдет?
— Под венец не терпится? Эх вы, трясогузки!..
— Да нет-нет, что вы, я совсем не поэтому!
— Ладно-ладно: у меня у самой два сына женились, знаю я вашего брата!..
Прошли по белому и гулкому коридору. Около одного окна стояли двое мужчин в пижамах.
— Только не волновать! — тетя Маша строго посмотрела на меня и осторожно открыла дверь в палату, отступила в сторону.
Я вошла: большая и тоже белая комната была уставлена кроватями, на них лежали и сидели больные. Кто-то брился электробритвой, совсем как дома…
— Здравствуйте, — негромко сказала я.
— Лена! — тотчас позвал Баклан.
Он лежал на кровати в дальнем углу, и глаза, и все лицо были у него совсем такими, как всегда, только голова забинтована. На меня смотрели больные, здоровались со мной, а я шла, натыкаясь на кровати, и все не могла отвести глаз от Баклана. И он улыбался мне, и губы у него почему-то чуть подрагивали…
— Садись, садись, — шепотом сказал он и чуть подвинулся на кровати; я села, он взял меня за руку, попросил: — Не плачь, а?!
— Хорошо-хорошо…
— Ты помнишь, что я тебе сказал по телефону?
— Да-да!.. Только это я первая сказала!
— Да-да! Как там Симочка с Женькой?
— Все в порядке.
— Ах, как глупо все вышло! Вот наделал беспокойства всем, дурак!..
— Ну, повидались — и будет! — негромко и настойчиво проговорил мужской голос.
В коридоре Нина Ивановна платком вытерла мне лицо, сказала:
— Герасим Лукич, ну теперь-то можно надеяться, что все обойдется?!
Мужчина, который вывел меня из палаты, был весь черный, как Венка, и даже большие гусарские усы закручивались у него кверху. Он внимательно поглядел еще на меня темными глазами, сказал:
— Борису нельзя волноваться, девушка, очень прошу вас запомнить это! И пока… — он повернулся и посмотрел на Нину Ивановну, — и пока, дня на два — на три, я попрошу не навещать его. Можете, конечно, присылать записки, фрукты…
Я посмотрела на Нину Ивановну. Успела только заметить, каким усталым и осунувшимся сделалось за одну ночь ее красивое лицо, и — не могла удержаться, спросила:
— А разве он не выйдет за эти два дня?!
— Его счастье, что здоровый мозг у него, — Герасим Лукич чуть улыбнулся Нине Ивановне. — На фронте, конечно, это и не считалось за травму…
— Жаль тогда, что мы не на фронте! — сказала я.
— А?! — Герасим Лукич кивнул Нине Ивановне и щелкнул меня по носу.
— Да! — ответила Нина Ивановна и ласково обняла меня за плечи, притянула к себе.
— А может, они и правы? — спросил он Нину Ивановну.
— Вероятно — правы! — вздохнула она.
Он тоже вздохнул, откинул полу халата привычным движением, доставая папиросы. Вспомнил, что курить здесь нельзя, засунул их снова в карман, сказал, все как-то непонятно глядя на меня:
— А травма-то совсем как на фронте, а, рыжая?!
— Да! — сказала я и снова заплакала.
— Ну-ну… — повернулся, нашел глазами тетю Машу, стоявшую у стены, строго сказал ей: — Проследите, чтобы эта рыжая сюда не бегала.
— Пойдем-пойдем, — Нина Ивановна повела меня по коридору.
Мы прошли весь коридор, потом спустились по лестнице, через проходную, на улицу, а она все не отпускала моих плеч и молчала. И мы все шли, шли и молчали.
— Ну, девочка, мне пора на репетицию, — она остановилась, посмотрела еще на меня, вздохнула, потом чуть улыбнулась, сказала просто: — Борька сообщил мне о вашем ночном разговоре по телефону. Ну, что ж… — и поцеловала меня.
А я почему-то не могла сказать ни слова. Нина Ивановна села в такси:
— Ты успокой там всех в порту.
Я поняла, что Нина Ивановна сказала своим «ну, что ж…». Поняла, что все уже и окончательно решилось. Пошла потихоньку по улице, ступая осторожно, медленно; боялась встретиться с кем-нибудь глазами, предупредительно уступала дорогу бегущим на работу; мимо ехали трамваи и машины, и люди что-то говорили друг другу, но я ничего не слышала, будто оглохла, только видела трамваи и машины, видела, как беззвучно шевелятся рты людей… Это и было счастьем.
Две недели, пока Баклана выпустили из больницы, я прожила в каком-то странном мире: главным в нем было только то, что так или иначе касалось Баклана, наших с ним взаимоотношений, а все остальное составляло фон для этого. Даже работа, мама, наши портовские комсомольские дела… Это чем-то напоминало состояние перед экзаменом: вот сдам его, и весь мир снова обретет полноту, глубину, свое обычное и важное значение. Да, вот поэтому, наверно, мне и запомнилось в основном только то, что касалось Баклана.