Он кивнул, улыбнулся мне, сказал по-ночному, негромко:
— Но главное, конечно, чтобы сделать исполнение чуть-чуть лучше.
— Всего чуть-чуть, и — так мучаться?!
— У Брюллова был такой случай… Он преподавал в Академии художеств и как-то обходил мольберты учеников, чуть-чуть дотрагивался кистью то до одной картины, то до другой. И один из учеников сказал ему: «Вот вы чуть-чуть дотронулись кистью до моей картины, а она совсем по-другому зазвучала!» И Брюллов ответил ему: «Вот с этого «чуть-чуть» и начинается искусство!»
— Откуда ты это знаешь?
— Да читал где-то, — и улыбнулся.
— Как это получается: учились мы с тобой вместе, одинаково вроде учились, а знаешь ты больше, чем я. Хотя можно и много знать, а по отношению к людям быть утюгом!..
— Да… — и засмеялся, спросил: — Ты уверена, что дважды два всегда четыре?
— Еще бы?!
— Ну, а этот подъем двумя кранами, из-за которого я оказался в больнице? Не дважды два — пять?!
— Так ведь в больнице оказался!
— Но ведь сейчас все так работают! — И пояснил: — То есть ребята работают так, и все нормально.
— Да, поначалу это действительно выглядело как дважды два — пять, — согласилась я. — Моя прежняя жизнь вообще во многом основывалась на том, что все в ней — дважды два — четыре!..
— Я же не говорю, что это неправильно, — поспешно начал успокаивать меня Баклан. — Просто надо как-то шире смотреть на жизнь, что ли, уметь встать и на точку зрения другого человека… Вон там, — кивнул он на книжную полку, — есть книга о Свифте… Я специально заглавием ее поставил, можешь отсюда прочитать…
— «Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях»…
Баклан помолчал, потом сказал мягко:
— Вот, наверно, надо уметь из повседневной текучки иногда выбираться в «отдаленные страны мысли и чувства», чтобы жизнь была по-настоящему полной…
Очень хорошими были воскресные обеды у Баклановых, только за ними и собирались все вместе.
Что это я: «у Баклановых»? У нас!.. И не «были», а есть!.. Тетя Паша обязательно готовит что-нибудь вкусное, а когда я однажды спросила:
— Зачем вы столько всего наготовили, тетя Паша, праздник, что ли?!
— Да любит она просто готовить! — ласково-насмешливо, как обычно, сказала Нина Ивановна.
Тетя Паша молча покосилась на Семена Борисовича и вздохнула, а я сразу же вспомнила, какая у него работа и что вообще этот воскресный обед может оказаться для него последним!.. И он будто понял меня, засмеялся:
— А разве выходной не стоит хорошего обеда?.. При условии, конечно, что ты нормально поработал на неделе.
И каждый раз за обедом возникал какой-нибудь интересный разговор. Раньше я обедала, чтобы только наесться. И хотя по воскресеньям мы с мамой обедали тоже вместе, но редко-редко наши разговоры выходили за рамки школы, спорта, каких-нибудь конкретных событий нашей жизни. Мама как-то не любила «разговоров вообще», как она их называла. Только я начинала «растекаться мыслию по древу», — тоже мамино выражение, — как она сразу же останавливала меня:
— Ты говори конкретно: обобщений ты еще не имеешь права делать!
— Да почему? — удивлялась я.
Мама спокойно, уверенно и обстоятельно, совсем как на уроке, разъясняла:
— Для того чтобы сделать правильный вывод, надо обобщить огромную сумму фактов! А откуда они у тебя могут быть при твоем возрасте?!
За столом у Баклановых никто никого не останавливал, каждый говорил, о чем хотел. Если вдруг у меня, у Баклана или тети Паши получалось глуповато, нас высмеивали. Безжалостно, но как-то необидно, что ли…
Однажды зашел разговор о том, что никак не выбраться на дачу, а она уже требует ремонта и вообще за ней надо следить. А до этого никогда и ни у кого из них никаких разговоров о даче не возникало. Будто ее и не было. И на этот раз про дачу вспомнила тетя Паша. Нина Ивановна вздохнула насмешливо:
— Где уж нам до дачи добраться: мы ведь как на финишной прямой живем!..
На финишной прямой спортсмен выкладывается до конца, так и мама живет, но я все-таки сказала:
— Но жизнь ведь не финишная прямая!..
— А что же?! — спросил Баклан.
— Нет, я согласен с Лешей, — заступился за меня Семен Борисович.
— Ну, что?! — подначила я Борьку, и все засмеялись.
— Финишная-то она финишная, но, к сожалению, не всегда ее удается сделать прямой, — сказал Семен Борисович и посмотрел на меня.
— А надо ли вообще ее выпрямлять? — Нина Ивановна смешно вытаращила глаза, сразу сделалась дура дурой; а я, глядя на нее, поняла, откуда у Баклана «Киса-Мурочка»: насмотрелся на маму.