Эта продолжительная и напряженная работа в трудных условиях севера сказывалась и на здоровье нашей команды. Первой простудилась тетя Нюра: ей приходилось, разогревшись у плиты, часто выбегать на палубу за дровами или еще за чем-нибудь. Она как-то сказала мне:
— Хороший ты парнишечка, Сереженька, а только — ау: последняя это моя навигация: ищи себе нового шкипера!.. Чего ты кривишься, ты лучше рассуди: мне уже без двух годков шестьдесят, всю жизнь я на нашей матушке-реченьке! Дай ты мне перед закатом моего солнца хоть годок-другой покантоваться пенсионеркой. Или не заслужила я? То-то, сынок!
И Сашка Енин примолк, прекратились его обычные шуточки. И Санька не смеялась уже над ним. Заметно осунувшийся Миша Пирогов, улучив свободную минутку, садился рядом с топкой на кучу угля, штудировал свои учебники. Часто обращался ко мне с вопросами по математике и физике.
Смоликов, кажется, спал теперь поменьше, но был все таким же молчаливым и замкнутым. Как-то ночью, — мы с Ениным теперь работали в вечер или ночь, а Катя — только днем, — я проснулся оттого, что к привычному для меня шуму работавшего крана, покачиванию понтона, плеску воды о его борта, гудению северного дождя неожиданно примешался какой-то новый звук: точно жалобно скулил щенок. Зажег в кубрике свет, этот тревожно-непривычный звук тотчас пропал. Смоликов лежал на своей койке, закрывшись одеялом с головой, повернувшись к стене. Только выпиравшие бугром его плечо под одеялом мелко-мелко и неудержимо дрожало. Я встал, подошел к нему, положил руку на плечо. Оно дернулось, точно по телу Смоликова прошла конвульсия, и дрожь прекратилась.
— Что ты, Иван Иваныч?
Он полежал еще неподвижно, потом проговорил, чуть сдвинув одеяло с лица:
— Плохо мне, Серега…
— Тоже простудился, что ли?
Он с трудом и медленно, точно больной, повернулся на спину, глянул на меня странно мерцавшими, провалившимися глазами:
— Тоска, Серега.
— Фу ты, черт! — с облегчением проговорил я, стал закуривать.
— Тоска… — медленно повторил он, все так же странно мерцая глазами. — Отдохнуть бы мне надо, Серега.
— Фу ты, черт! — Я приглядывался к этому новому и чем-то неприятному мне выражению его глаз. — Какой же сейчас может быть отдых, Иван Иваныч? Потерпи уж еще недельки две, поднимемся в порт, возьмешь очередной отпуск, а то можешь и в межнавигационный, если пониженная зарплата тебя не пугает.
— Да мне, Серега, физический отдых не требуется, мне нервами отдохнуть надо.
Я догадался:
— В запой, что ли, уйти?
— Ну да, — просто ответил он. — Нервы-то на это время мне и отпустит.
— Вот, значит, почему ты после навигации регулярно…
— Ну да, — повторил он.
— Ведь, наверно, есть какое-нибудь лечение и кроме питья?
— А почему? — спокойно спросил он. — Во хмелю я — тихий, пью на свои, пью во время отпуска, а через месяц такого самостоятельного лечения, когда и через две недели, я снова человек на год.
— Вот что, Иван Иваныч! — вдруг решил я. — Крановщиком ты работать можешь, сам сколько раз видел, как уверенно ты держишься за рычаги. Попробуй, а?.. Тебе это было бы вроде трудотерапии. Ну, согласен?
— Да ведь у меня удостоверения крановщика нет, Серега, случись даже какая мелочь, тебя же засудят.
— Это уж мое дело, Иван Иваныч.
— Ну, если так — спасибо тебе, Серега! Я и сам сколько раз подумывал… Дай-ка и мне закурить…
А Санька не только не стала ежевечерне убегать на танцы, как раньше, но и в повседневной своей работе на кране стала внимательней, сосредоточенней. Ни разу не вспомнила она ни про наш разговор на кране в день поездки на танцы, ни про случай в коридоре, ведущем к курительной комнате. Только однажды, когда я сидел за рычагами, сняв от жары шапку, Санька подошла ко мне сзади, ласково провела пальцами по волосам, спросила негромко:
— Чем же это они все-таки тебя?
Я обернулся, посмотрел ей в глаза:
— Говорил же я тебе…