Я усмехнулся:
— Знаешь, в детстве я очень хотел велосипед. И перед каждым своим днем рождения загадывал, купят мне его или нет?
— И купили? — Санька искоса, снизу вверх, заглядывала мне в глаза; лицо у нее было таким, будто от моего ответа зависело что-то очень важное в нашей с ней жизни.
И я понял, что не могу соврать. Ответил как можно мягче:
— Знаешь, время послевоенное было, трудное…
— Ну, а когда ты взрослым стал?
— А тогда уж мне и самому велосипед не понадобился.
— Ну, вот видишь! — огорченно сказала Санька. — Еще получится у нас с тобой, как с тем велосипедом, который тебе отец так и не купил.
Я гладил ее плечи, волосы, не знал, что мне сказать, чтобы успокоить Саньку… И в это время на тумбочке в углу кубрика пронзительно-резко зазвонил телефон.
Я встал, подошел к тумбочке, снял трубку:
— Колосов слушает.
— Доброе утро, Серега! — донесся веселый и свежий, как всегда, голос Глафиры Алексеевны, секретаря Богатырева. — Данила Герасимович с вами хочет поговорить.
— Хорошо, Глафира Алексеевна.
Было слышно, как она переключила аппарат. Потом басистый, звучный голос Богатырева:
— Доброе утро, Серега.
— Здравствуйте, Данила Герасимович.
Он помолчал, а я вдруг ясно, точно он был передо мной, увидел высокого, всегда аккуратно одетого и тщательно выбритого Богатырева, его простое скуластое лицо. Данила Герасимович когда-то вместе с моим отцом работал в порту грузчиком, и хоть после этого, как и отец, закончил институт, что-то грубовато-прямолинейное осталось в нем.
— Мне звонила Рабацкая, — сказал он. — Ты согласен с ее решением?
— Согласен, Данила Герасимович.
— Ну, тогда уж не обессудь, буду спрашивать с тебя по всей строгости!
— Понимаю.
Я отчетливо представил, как у него напряглись крепкие желваки на скулах.
— На городском партийном активе видел Сергея…
Я понимал, зачем он сейчас сказал мне об отце, но только спросил:
— Как он?
— Здоров. По тебе скучает.
— Я позвоню ему сегодня.
— Вот-вот… — И тогда он спросил о том, для чего и позвонил мне: — В отпуск-то собираешься?
— Да не придется мне в этом году отдыхать, Данила Герасимович.
— Что так?
И я сказал о том, что было ему, конечно, хорошо известно.
— Чудаки! — весело и облегченно засмеялся он. — И много вас там таких, вроде тебя?
— Да на всех кранах механики остаются, а с моего всего двое поднимутся в город. Тетя Нюра — третья: на пенсию.
— Хорошо, Серега! — басисто одобрил он.
Да, вот в чем разница между Данилой Герасимовичем и моим отцом: «Хорошо!» Про здоровье Аллы Викторовны не спросил… А отец бы, я знаю, настаивал, чтобы команда крана отдохнула перед зимой.
— А кто в город поднимется?
— Енин и кочегар Пирогов.
— Ну, что ж, Сашке надо передохнуть, а Пирогов, наверно, ваши с ним институтские дела отрегулирует?
А вот отец никогда не назвал бы Енина Сашкой в разговоре с подчиненным.
— Да, переводимся на заочный, Данила Герасимович.
— Вот видишь! Все в жизни можно устроить при желании, а?
— Да.
— Что там новенького в деле Прохорова? — спросил Богатырев.
— Да пока ничего, расследование продолжается.
— Неприятная история, — вздохнул он; и относилось это больше к тому, что в порту случилось убийство, и уже во вторую очередь к смерти человека Игната Прохорова; у отца было бы наоборот.
— Сегодня за сутки отчиталась перед портом Рабацкая, а завтра уж — с тебя спрос!
— Понятно!
— На первый раз будешь отчитываться непосредственно передо мной. Ну, до завтра. — И он повесил трубку.
Санька сидела за столом, тревожно глядела на меня:
— Чего он?
— Да ничего. Просто проверил, как я приступил к исполнению своих новых обязанностей, сказал, что завтра сам будет принимать от меня отчет.
Я помедлил, снова снял трубку.
— Сергею Платоновичу? — негромко спросила Санька.
Я обернулся, поглядел на нее.
— Не могу я, Санька, еще год ждать.
Она побагровела, кивнула мне:
— Лучше бы, конечно, чтобы у нас с тобой сначала была свадьба по всем правилам, а только ведь все это — не совсем главное, да?
— Я так и думаю.
Я вызвал диспетчерскую порта, дежурной телефонистке, смешливой Зине Большаковой, сказал, что прошу ее соединить меня с домом.
— По папочке заскучал, сынок? — засмеялась она, и тотчас я услышал длинные гудки; глянул на часы — половина девятого утра, отец еще должен быть дома.
— Слушаю, — раздалось в трубке.